Части целого
Шрифт:
Я пальцами держал веки и не давал глазам закрыться, пока не сформулировал желание. Это было несложно. Я хотел женщину. Я хотел любви. Хотел секса. А особенно хотел Адскую Каланчу. Все это я сформулировал в одно желание.
Отец, видимо, прочитал мои мысли или загадал то же самое, поскольку спросил:
— Ты, наверное, удивляешься, почему я всю жизнь один?
— Это вроде не требует объяснений.
— Помнишь, я рассказывал тебе о девушке, которую когда-то любил?
— О Кэролайн Поттс?
— Так вот: я до сих пор о ней думаю.
— Где она теперь?
— Скорее всего в Европе. Она была любовью всей моей жизни.
— А Терри — ее.
Мы допили пиво и слушали журчание ручья.
— Сделай все возможное, Джаспер, чтобы влюбиться. Это одно из главных удовольствий в жизни.
— Удовольствий? Что-то вроде горячей ванны зимой?
— Именно.
— И только?
— Позволяет ощутить себя живым. Живым без дураков.
— Неплохо. А еще что?
— Сносит голову так, что становится не в состоянии отличить собственную задницу от локтя.
Я задумался.
— Папа, до сих пор ты описывал любовь как удовольствие, стимулятор, развлечение. Но это все?
— А чего еще ты хочешь?
— Не знаю. Чего-то более высокого и глубокого.
— Высокого и глубокого?
— Более значимого.
— Например?
— Не могу сформулировать.
Разговор зашел в тупик, и мы снова возвели глаза к небесам. Но вид небесного свода, после того как падающая звезда окончательно упала, разочаровывает. Зрителям объявляют: представление окончено — пора домой.
В тот вечер я написал Адской Каланче короткую изящную записку. Она представляла собой чистейший шантаж:
«Я подумываю о том, чтобы изменить показания и сообщить администрации школы, что это ты дирижировала поведением остальных в инциденте со шляпой. Если надумаешь меня отговорить, приходи ко мне домой. Но только одна».
Вы считаете, что, шантажируя женщину, невозможно заставить ее вас полюбить? Может, и так, но это была моя последняя карта, и я решил, что должен ее разыграть. Я внимательно перечитал записку. Все правильно: составлена, как принято у шантажистов, — лаконично и требовательно. Однако перо горело у меня в руке, ему не терпелось что-нибудь добавить. Хорошо, сдался я, но напомнил себе, что краткость — душа вымогательства. И приписал: «P.S. Если ты не придешь, не думай, что я стану ждать как дурак. Но если придешь, буду на месте». Но на этом не кончил и еще немного поводил пером. Объяснил, в чем суть ожиданий и разочарования, что такое страсть, написал о людях, которые смотрят на сроки годности так, словно это святые заповеди. Письмо получилось прекрасное. Короткая, имеющая отношение к шантажу часть — всего три строки — и двадцать восемь страниц постскриптума.
По дороге на работу я опустил письмо в ящик у дверей почты и через пять минут чуть не сломал себе руку, пытаясь вытащить его обратно. Должен признать: те, кто проектировал почтовые ящики, знали свое дело. Эти маленькие красные крепости не сдаются.
Через два дня мне приснился неприятный сон. Я пришел на водный фестиваль, а когда подошла очередь моего заплыва, бассейн осушили. Зрители свистели. На мне ничего не было, и им не нравилось то, что открылось их глазам. Но внезапно я оказался в кровати — в моей кровати, в хижине, и голос отца спас меня от осуждающих взглядов:
— Джаспер, к тебе гостья!
Я натянул одеяло до подбородка — видеть кого бы то ни было в тот момент мне совсем не хотелось. Отец тем не менее не унимался:
— Джаспер, ты у себя? — Я сел в постели. Голос отца звучал как-то очень уж подозрительно, однако я не мог сообразить, что в нем было не так. Наконец до меня дошло: отец говорил вежливо. Что-то, должно быть, случилось. Завернувшись в полотенце, я вышел из хижины.
И покосился на солнце. Неужели это не сон? Видение освежающим восторгом омыло мои глаза. Ко мне явилась Адская Каланча. И стояла сейчас рядом с моим отцом. Я замер, пытаясь соединить в сознании две стоящие рядом фигуры. Они совершенно не вязались одна с другой.
— Привет, Джаспер! — Ее голос отозвался дрожью в моем позвоночнике.
— Привет, — ответил я. Отец не уходил. Почему он все еще тут? Что его держит?
— Вот и он, — произнес отец.
— Заходи, — предложил я и, только уловив ее неуверенный взгляд, вспомнил, что на мне одно полотенце.
— Может, ты все-таки оденешься? — спросила Каланча.
— Думаю, носки мне откопать удастся.
— В горах начался лесной пожар, — заметил отец.
— Держись подальше от огня. И спасибо за информацию. — Я демонстративно повернулся к нему спиной. Когда мы входили в дом, я оглянулся, желая убедиться, что он не последовал за нами. Он не последовал, но заговорщически подмигнул. Я почувствовал досаду. Он не оставил мне выбора. У меня не было возможности не принять его подмигиваний. Затем я заметил, что он смотрит на ее ноги. Отец поднял глаза и увидел, что я перехватил его взгляд и знаю, что он смотрит на ее ноги. Это был странный момент, и он мог иметь любое продолжение. Я невольно улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. Затем подняла глаза Адская Каланча и заметила, что мы улыбаемся друг другу. Мы, в свою очередь, посмотрели на нее и заметили, что она видит, как мы улыбаемся друг другу. И это был еще один странный момент.
— Заходи, — предложил я.
Шорох ее шагов по дощатому полу вызвал желание выпить — конечно, если бы в моей спальне оставался открыт бар, которого там вообще-то не было. Я забежал в ванную, натянул джинсы и майку, а когда вышел, она по-прежнему стояла на пороге. Неужели я действительно живу в этом месте, спросила она.
— Почему бы и нет? Я сам его строил.
— Вот как?
Я с готовностью показал ей порез, который получил, когда помогал вставлять оконную раму, и ощутил удовольствие: это был шрам мужчины.
— Твой отец приятный человек.
— На самом деле он совсем не такой.
— Чем ты теперь занимаешься?
— Устроился на работу.
— А в школу не хочешь вернуться?
— С какой стати?
— Аттестат средней школы — полезная штука.
— Если по душе возиться с бумажками.
Она одарила меня полуулыбкой. Это была та самая половина, которая меня тревожила.
— И как ты себя ощущаешь в качестве рабочего человека?