Чарослов
Шрифт:
— Фелрус хочет скрыть от тебя истинный смысл пророчества.
— Голем утверждал, что все пророчества лгут.
— Все человеческие пророчества лгут, — поправила она. — Тут голем не слукавил. Еще он тебе сообщил, что члены твоей семьи — всего лишь пешки в игре между человечеством и демонами. И опять же в его словах была только доля правды.
— Какова же тогда вся правда?
— Люди используют слово «пророчество» как синоним к слову «судьба». На самом деле ничто не предначертано. Пророчество похоже на дождь в горах. Вода стекает вниз. Она должна отыскать свой путь через ручьи, потоки и реки. В статичном мире можно было бы рассчитать, куда потечет вода: мол, эта капля потечет вон в то озеро, а эта река — в тот океан. Но мир постоянно меняется. — Она умолкла, чтобы вдохнуть жидкость полной грудью. — А самое главное, те, кто обладает властью, перекрывают реки плотинами, копают каналы, сооружают водяные колеса. И именно так я и поступила с тобой, Никодимус. Толкнула в реку, чьи воды сметут демонов Лоса. И я хочу увидеть, как ты станешь речным королем.
Тошнотворное ощущение ужаса вернулось. Нико слишком хорошо представлял себе, что он сейчас услышит.
— Что это за метафорическая река такая?
— В твоем представлении мир — это поле боя между человечеством и демонами. Тогда как на самом деле люди, боги и демоны — всего лишь течения в конфликте двух высших сил: лингвистического порядка и застоя и лингвистической ошибки и перемены. Волшебники служат порядку. Они прилагают усилия, чтобы повернуть ход реки в русло порядка. Они молятся о приходе Альциона, речного короля постоянства. Им хочется, чтобы все шло своим чередом. И они жутко боятся Вестника — речного короля перемен. Маги опасаются бурь и изменений, которые сулит его приход. По их мнению, лишь неизменный язык поможет отбить демонические атаки.
Руки Нико больше не дрожали; от гнева они сжались в кулаки.
— То есть, по-твоему, хаос и ошибки помогут одолеть демонов? И ты взяла и превратила меня в бойца за перемены в языке?
— Жизнь — это переменчивый язык, — прорычала Химера. — Язык, который растет на ошибках. Без ошибок в Праязыке нам всем конец. Вот чему я научила Джеймса Берра: показала, как стать аватарой перемен, обновления, оригинальности…
— Оригинальности? — проскрежетал Нико сквозь сжатые зубы. — И ради этого ты превратила нас в монстров?
— Лишь тот, кто оригинален, способен создать нечто новое. Тот, кто оригинален, по определению должен избегать проторенных троп. Он бродяга и учится на собственных ошибках. Благодаря мне, Никодимус, ты породишь новый мутагенный язык и станешь распространять мутации.
Что-то горячее прижалось к спине Нико.
— ВСЕ ТВОРЧЕСКОЕ БЕРЕТ НАЧАЛО ИЗ ОШИБКИ! — прогремел над ухом голос Химеры.
Он крутанулся на месте и попытался ее схватить.
— Будь ты проклята! — заорал он. — Будь проклята! Ты сделала из меня Буревестника! Превратила в чудовище! — Его руки бешено молотили вокруг, взбивая черноту.
— По-твоему, тот, кто ошибается, выглядит нелепо? — издалека спросила Химера. — А оригинальность чудовищна? Тогда тебе следует знать, что ты всегда был чудовищем. Ты всегда был какографом. Такова твоя истинная природа. Такова была природа Джеймса Берра. Он тоже сетовал и возмущался, и гнев его поглотил. Ты собираешься отрицать собственную сущность?
— Я НЕ ДЖЕЙМС БЕРР! — взревел чарослов. — И никогда им не буду. И я не король ошибок. Я родился другим: меня прокляли. Я верну себе изумруд, обрету себя и стану Альционом!
Химера ответила тихим шипением:
— Ты можешь отнять у демонов изумруд Арахеста. И тем самым превратить свою жизнь в ложь. От прошлого не уйти, какограф. Изумруд сделает тебя Альционом наполовину. Но знай: истинный Альцион уже существует.
— Не может быть!
— Фелрус упоминал об Альянсе Святых Еретиков? О мятежных божествах, которые также пытаются вырастить чистокровного имперца?
Нико сжал зубы.
— Демон мне сказал.
— Тогда имей в виду, что в Альянсе подрастает твоя единокровная сестричка, дитя твоей матери. Она еще совсем ребенок, но однажды вполне может стать Альционом. Тебе же никогда им не стать.
Закипавшая ярость вырвалась наружу. Собрав все силы в кулак, Нико наполнил тело острыми фразами на нуминусе и, целясь по голосу, выстрелил ими в Химеру. Глядя, как клубок пылающих фраз разматывается в темноте, он не удержался от яростного крика. Гневные слова вспыхнули ослепительным золотым светом.
И на миг, тонким контуром на фоне привычной черноты, проступил силуэт создания, сотканного из осязаемого мрака. Длинное петлеобразное тело раздувалось и закручивалось, словно тело червя. Местами кожу покрывал блестящий слой черного ила, а кое-где виднелись шишковатые ветви, проросшие прямо сквозь змеевидное туловище.
А затем изломанные чары Нико рассыпались вспышкой золотых искр, так и не долетев до цели.
Последние слова Химеры обрушились на Нико, подобно удару грома:
— ТОГДА СТУПАЙ И ПРОДОЛЖАЙ ОБМАНЫВАТЬ СЕБЯ! ИЩИ СВОЙ ИЗУМРУД, СВОЮ ЛОЖЬ В ДРАГОЦЕННОЙ ОГРАНКЕ!
Внезапно вернувшись в свое тело, Нико обнаружил, что выпадает из Бестиария. К глазам подступили слезы, и горячая боль оцарапала горло. Он закричал.
Резкий удар копчиком о землю отозвался мучительной болью во всем позвоночнике. Юноша упал на спину, да так и застыл, вперив взгляд в потолок.
— Нико! — воскликнул Джон. Спустя секунду великан уже склонился над другом; к плечу юноши протянулась огромная ручища.
— Не смей меня трогать! — рявкнул Нико, замахиваясь, чтобы быстро сотворить защитный слой из магнуса.
Серебристое блюдце заклинания вспыхнуло в воздухе и ударило в кисть Джона. Послышался хруст: прежде чем развалиться на части, полный ошибок текст успел сломать здоровяку безымянный палец. Джон пошатнулся и с воплем рухнул на спину. Нико отпрянул в сторону.
— НЕ ПОДХОДИТЕ! — завопил он, увидев, что Шеннон и Дейдре шагнули к нему.
Слезы застилали глаза. Из носа текло.
— Не прикасайтесь ко мне! — прорыдал чарослов. — Слышите? Никто и никогда!
Глава сорок первая
Нико отпустил Шеннона, и тот отвернулся, чтобы извергнуть на землю поток зловредных магнусовых слов.
Остальные молча ждали. Азура восстановила магическую связь с Шенноном и показала ему образ сидящего рядом на корточках Нико. В отблесках костра зеленые глаза юноши стали темнее, во взгляде проступала тревога.