Цейтнот
Шрифт:
Во двор въехала легковушка. Из неё вышли два человека, стали громко прощаться с теми, кто остался в салоне. Саня поднял бинокль: супруги Вандлер приехали после спектакля. Вот жизнь актерская, как у опера, заполночь с работы. Он опустил бинокль и вздрогнул - окна, за которыми он наблюдал, погасли. Вандлеры ещё не успели войти в подъезд, как им навстречу вышел человек в шубе до пят. Ерошин влез на подоконник, распахнул форточку, чтобы лучше видеть. Сквозь мощные линзы он отчетливо разглядел лица актеров, освещенные лампочкой из-под козырька подъезда. Но тот, с кем они разговаривали, стоял спиной, опустив на снег рыбацкий ящик. Ясно был виден только большой рюкзак, из которого торчал коловорот и длинный чехол, очевидно, стойки для палатки. Ерошин был убежден, что это тот самый, кого сегодня надо взять - Шеф. Разговор закончился, за Вандлерами захлопнулась дверь, рыбак взялся за ящик, и Ерошин увидел его лицо. Он закрыл форточку, слез с подоконника, убрал бинокль, достал рацию и стал спускаться по темной лестнице, чувствуя под рукой перила.
* * *
Человек осторожно вошел в подъезд, придержав двери, чтобы не хлопнули. Аккуратно поставил под лестницу рыбацкий ящик и рюкзак. Щелкнул выключатель - погас свет. В тяжелой шубе и больших валенках он поднимался медленно, но бесшумно. Остановился у дверей квартиры, тихо звякнул ключ. Дверь чуть скрипнула, остановленная цепочкой.
– Не двигаться!
Луч фонаря ударил в перекошенное страхом лицо, заставил зажмуриться. Брякнулся на бетонный пол длинный штык в округлых ножнах.
– Не ждали, Игорь Сергеевич?
Ямщиков завернул Копырину руку, щелкнул браслетом наручников. Вспыхнул свет. Ерошин поднимался снизу по лестнице, держа в одной руке ящик, а в другой рюкзак. Открылась дверь напротив. Сонный всклокоченный мужчина, босой, в спортивном трико, высунулся на площадку.
– В чем дело, товарищи?
– Милиция, - махнул удостоверением Рогожкин.
– Хорошо, что пришли, будете понятыми.
Из-под мышки мужчины выпростались бигуди.
– Гера, ну что там?
– Успокойся, лапочка, милиция не к нам.
Наконец и Игнатова глянула одним глазом над цепочкой, вскрикнула:
– Боже мой, Игорь!
– Впускай гостей, хозяйка!
– Ямщиков помахал рукой.
Хозяйка замялась, заюлила глазами.
– Ой, у меня там беспорядок, все раскидано...
– Открывайте!
– оборвал её Рогожкин.
– Не в игрушки играем. Обернулся.
– Ерошин, вызывай группу. И следователя Елецких пусть из койки выковыривают, ему это дело крутить.
Игнатова покорно открыла дверь, встала, кутаясь в наброшенный халат. Из спальни, робко покашливая, вышел сухощавый лысый мужичок с бородкой клинышком. Заправил рубашку в брюки, сделал что-то вроде книксена.
– Здрасте...
– выдохнул коньяком.
Игнатова очнулась, забормотала:
– Это Володя. Мне страшно одной, вот, позвала. Володя, познакомься, это Игорек. Игорек, это Володя. Вот. Тоже художник...
Ерошин прыснул. Ямщиков, отвернувшись, зашелся в беззвучном хохоте.
– Идиотка!
– закричал Копырин.
– Дура старая! Швабра! Из-за тебя все! Связался с...! Да я из тюрьмы твоему козлу прямо в Африку напишу, как ты тут, с разными плешивыми в койке кувыркаешься, пионерка-пенсионерка! Кляча!
Игнатова мгновенно рассверипела, с визгом вцепилась ногтями в лицо Копырина.
– Паразит! Чего ж ты ко мне бегал, к старой!
Их еле разняли. По щекам Игоря Сергеевича бежала кровь, он морщился, стиснув зубы. Только сейчас Ямщиков заметил, что у того сбриты столь приметные рыжие бакендарды. Тихий Володя, втянув голову в плечи, снял со спинки стула пиджак и направился в прихожую.
– Я уж пойду, чай, не одна теперь.
Его остановили и отправили в спальню. Хозяйку отсадили подальше. Соседей-понятых подвели поближе. В кармане рыбацкой шубы лежал старый "вальтер". Паспортов оказалось целых три, в том числе заграничный, все на разные имена. В специальном жилете множество узких длинных карманов заполняли пачки денег. Тем временем Ерошин развязал чехол с палаточными стойками. Среди стоек, завернутые в парусину, торчали шпаги, сабли, самурайский меч. Игнатова снова кинулась на Копырина, визжа:
– Ворюга! Ты же и обворовал, подонок! Доллары! Все доллары украл, все унес...
Ерошин усадил её, плачущую, в кресло. Ямщиков аккуратно распечатывал карманчики на животе Копырина, диктовал протокол и одновременно разговаривал:
– Пачка купюр в тысячу рублей в банковской упаковке, пачка купюр в пятьсот рублей в полиэтиленовом мешке. Ишь ты, я таких бумаг ещё и не видел ни разу. Дензнаки США номиналом в сто долларов в количестве - оставить место - общая сумма - тоже оставить место. Чуть позже сосчитаем. А вы, Игорь Сергеевич, знаете сумму?
– Знаю, - Копырин свысока посмотрел на оперативника, - сто пятьдесят две тысячи. Так что уработаетесь считать.
Он уже понял, что вляпался капитально. Теперь следовало вести себя по-умному, зря не конфликтовать и попытаться понять, что милиции известно. А может, думал, ничего особенного им и не известно.
– А вот и камушки зелененькие!
– Ямщиков с удовольствием выложил полиэтиленовый пакетик с огранеными изумрудами.
– Понятые, не отвлекайтесь, сейчас пересчитывать будем. А если у эксперта есть аптечные весы с собой, так и завесим.
– Послушайте, - Копырин заговорил совершенно спокойно, он уже полностью владел собой, - закон не запрещает иметь в собственности деньги и валюту.
– Правильно говорите, Игорь Сергеевич. Закон запрещает женщин шпагами ширять, а деньги иметь можно, если не ворованные.
– Да я и не собирался эту Игнатьиху колоть. Так только, погонять. Из ревности.
– Отличная версия для защиты. Девушка изменила! А сабли тоже из ревности украли?
– Сабли я купил. Тысячу долларов, между прочим, отдал.
– Что?!
– подскочила Игнатова.
– Ты же их в залог за машину дал!
– Видали?
– Копырин обиженно мотнул головой.
– Этой рухляди красная цена - полсотни. За тысячу я бы "тойоту" мог взять семилетнюю.
– С этим - потом, - пресек начинающуюся перепалку Рогожкин.
– Вы, Копырин, сегодня днем, то есть уже вчера, - капитан глянул на часы, - вот этим штыком убили Эвелину Медведенко. Предлагаю дать показания.
Игнатова ахнула. Лицо Копырина побледнело, он качнулся, словно теряя сознание. Потом по щекам у него пошли розовые пятна.