Цербер
Шрифт:
На противоположную скамью села женщина, чем-то похожая на Лену. Такая же темненькая, округлая. С ней был мальчик лет пяти.
«Лена. Ну подумай, что ты о ней знаешь? Нет, не о том даже — знаю или нет, но — что она тебе? Вообще — что? Женщину любят, если при одном взгляде на нее щемит сердце от нежности и непонятной грусти и хочется держать ее за руки или лишь коснуться ладонью щеки. Еще женщину любят, если она — друг и ты видишь, как много значишь для нее и как многим она для тебя жертвует и готова жертвовать еще. Любят женщину и за огонь, который она в тебе разжигает, особенно если ты знаешь, что этот огонь — только твой и ее. Правда, это не длится всегда или хотя бы долго. Любят мать своих детей, тем более если она хорошая мать, но такого на твою долю не выпадало. Любят все это по отдельности и в разных сочетаниях. Так, в разных сочетаниях, ты тоже когда-то любил, но потом от этой любви остались одни сочетания. Потом, когда пришла Сила, не осталось и сочетаний, и все сделалось похоже — когда бывало — на пошлые сцены с заранее известным финалом либо на профилактические процедуры. И вот появилась женщина, про которую тебе точно известно, что тебе ее не удержать, и ты с этим уже согласен и хочешь только хотя бы сберечь ее для нее самой…
Ты просто решил, что она сможет снять с тебя часть твоей ноши, — холодно сказал он себе. — Вот отчего получается любовь — от усталости.
Нет», — подумал он.
Напротив молоденькая мать безуспешно пыталась заставить мальчика сидеть спокойно. Он норовил забраться с ногами на сиденье и продолжить начатое кем-то сдирание рекламного плаката от журнала «Космополитен». Разрыв шел через лицо известной актрисы на обложке, и пацана это страшно занимало.
— Будешь ты, сволочь, сидеть нормально?!
Женщина остервенело дернула мальчишку вниз. Провела по Михаилу рассерженным взглядом. Глаза ее смягчились.
«Нет, — думал он. — Это не так. Не наговаривай на себя и на Лену. Пусть сперва были лишь влечение и неизвестность, но ведь и влечение было не как обычно, и неизвестность не была совсем неизвестностью. Я же не голодный мальчишка в двадцать лет, да и ничего особенного, способного удивить новизной приемов, у нас не было, никакой «нетривиальной» любви.
Но ведь ты рассказал ей. Тебе пришлось. Из неведомо каких далей и пространств тебе протянули соломинку, и ты поспешил за нее ухватиться, чтобы перегнать Силу.
И у тебя все-таки не укладывается в голове, как эти люди поверили, как решились пойти за тобой.
Чем ты смог убедить их? Ты, охотник, превратившийся в дичь?»
Приличное поведение мальчишки было куплено за чупа-чупсину. Белая трубочка торчала из его рта, а он разглядывал Михаила с головы до ног. Мать что-то выговаривала злым шепотом, наверное, о том, что неприлично так пялиться. Сама на Михаила больше не смотрела.
— Страшный! — вдруг на весь вагон заверещал пацан, но не с испугом, как можно было ожидать от такого заявления, а с какой-то радостью и даже торжеством. Чупсина при этом полетела Михаилу в туфлю и наверняка попала бы, не отдерни он ноги.
Михаил отложил цветы, поднял леденец, кинул его с прохода в угол к правым, редко открываемым дверям. Укоризненно покачал головой.
— Мамуль, погляди, какой дядя страшный, погляди, погляди, мамуль!
Мамуля, не поддаваясь на уговоры поглядеть, дергала сына за руки и за уши, шипя неслышное за грохотом поезда. Из других пассажиров никто не оглянулся.
Михаил вдруг заметил, что места пустуют только в их секции. По обеим сторонам от нее люди сидели и стояли, как это обычно бывает в метро, почти вплотную, в пространство же между скамьями, где сидели он и женщина с мальчиком, почти никто не заходил.
— Мамуль же! Смотри, все его боятся!
Женщина все же подняла голову, принужденно улыбнулась. По движению губ Михаил понял: «Извините». Она не была похожа на Лену.
— Как из мультика!..
Мать особенно сильно и, наверное, больно дернула мальчишку, так что тот чуть не слетел в проход. Не отрывая глаз, наполненных восторженным ужасом, от Михаила, он привел рот в положение для рева. Михаил подмигнул ему и улыбнулся женщине.
Ее реакция была странной. Сначала ресницы широко распахнулись, рот приоткрылся. Несколько секунд она смотрела на него, потом обвела взглядом вокруг, потом снова на него. Очень сильно побледнела.
Поезд вырвался на «Октябрьскую». Здесь нужно было делать пересадку. На какое-то мгновение, проходя рядом, он поравнялся с матерью и сыном, которого она прижала к себе.
— Мамуль, он ящур? Видела, у него змей? Он завр?..
На платформе, обернувшись, Михаил погляделся в окна отходящего поезда, что мелькали перед ним. Отражение как отражение, все в норме. Люди вокруг любопытства не проявляли. не стоит обращать внимания
Спохватившись, он посмотрел на свои пустые руки. Забыл цветы в вагоне. Пятнадцать садовых ромашек уезжали вместе с той, которая оказалась совсем не похожа на Лену.
Глава 29
Разговор с Омском не принес облегчения. Потому, наверное, что Роман все время представлял себе того, с кем говорит — маленького, сухого, желчного, похожего на старую больную обезьяну-резуса.
Резус сидит, развалившись, курит первую утреннюю сигару, которых потом еще будет множество. На вынужденные недомолвки и намеки Романа отвечает ехидными репликами и вопросами с подковыркой. Особенно раздражало почему-то, что он обращался к Роману «коллега».
— А вы совершенно уверены, коллега, в точности своих наблюдений и их интерпретации? Незначительное отклонение…
— Я не ребенок. Могу отличить, кто передо мной! — выйдя из себя, огрызнулся Роман. Ему слышно было, как за три с лишним тысячи километров резус пыхнул своей сигаркой:
— Вы работали…
— По фотографии. Но не его. Клиент стоял на фото рядом. Напрямую по нему я бы не смог. Просто не выдержал бы.
— Почему?.. Впрочем, понятно. — Сигарка: пых! пых! — То есть нет никаких сомнений?
— Никаких. Олег, дослушай, это… это то самое, верь мне. Если бы тебе самому привелось столкнуться, ты бы не спрашивал. Я до сих пор успокоиться не могу.
— Что ж, можем себя поздравить. Вы, прагматики, посрамлены. Впрочем, я всегда верил. Если природа — или что там? — допускает существование нас с вами, почему бы ей не пойти дальше? Что вы намерены предпринять, коллега?
— Не думаю, что тут вообще что-либо стоит предпринимать. Если он… явился не по мою душу, зачем мне дергаться? Делать какие-то шаги?
— Ко мне же вы обращаетесь, а это уже — шаг. Но я плохой советчик в данном случае. По-видимому, вы имеете опять какие-то неприятные осложнения, как это обычно у вас бывает, коллега?