Целитель
Шрифт:
…Раньше казалось, что я уже умирал несколько раз. И после каждой «смерти» только острее делались воспоминания о прошлой жизни и всё настойчивее думалось: «Как долго длится»…
Теперь пришло иное и обещало стать настоящим. Все желания из тела ушли, ничего не хотелось: видеть, слышать, есть, пить, любить.
Всё кончилось. Остался только этот грязный пол, серые стены и полубельмо луны.
Я лежал на полу и до меня постепенно доходило:
«Оказывается, вот как происходит на самом деле…»
Дрожь в руках прекратилась, я с облегчением ожидал скорого забвения.
Моё внимание привлекло маленькое светлое пятнышко в центре потолка. Несомненно, оно было живое, потому что пульсировало, постепенно расширяясь, превращаясь в пятно побольше, становясь лучом и, наконец, хлынув на меня изумительным потоком света. Его было так много!
И я с надеждой глядел в этот чудный свет, уже догадывался, что сулит он скорое избавление от мук. А он влажно струился, вздрагивал, звал к себе, и не было в нем ничего враждебного, злого, корыстного. Свет был добрым, пронзительно-белым, с небесно-голубым переливом.
Потом его движение замерло и – сверху, откуда-то извне, на меня стали опускаться округлые волны: синие, зелёные, красные, жёлтые и другие, а в середине окружая парили лепестки таких цветов, аналогов названия которым на нашем земном языке не подобрать.
Это напоминало весеннее буйство красок, только с куда более богатым спектром.
А как легко дышалось!
И это походило на Призыв.
Меня – Туда?! В это великолепие, в этот бесконечный праздник?
Неужели я прощён и допущен к чему-то несоизмеримо большему, чем заслужил?
Я понимал, что недостоин. Но заворочалась, забрезжила надежда: ведь неспроста…
Отца я рядом не увидел, но ощутил присутствие бесконечно дорогого и очень далекого от меня человека. Я сразу догадался, кто это.
Освежающе пахнуло ветерком, такой взмах обычно гасит свечу.
– Правда, сынок, – услышал я его печальный голос, – тебе уже ничего и никого не надо, и ты уже никому и ничему не пригоден?
– Правда, папа, – ответил я сквозь слезы, но это были слезы облегчения.
И добавил:
– Как хорошо вновь произнести слово «папа», я его уже стал забывать…
– Но мне-то ты всегда нужен, – сказал он. – Я от тебя никогда не отрекусь, помни об этом.
– Я знаю, папа. Я очень хорошо помню, как ты спас меня. Тогда ночью мы ехали из Павлодара – везли газету и едва не столкнулись с огромной машиной. Я увидел твоё лицо вместо луны и вовремя предупредил водителя, он среагировал. Зачем ты это сделал? Ты ведь не мог не знать, что произойдет потом.
– Ты здесь ещё нужен, – сказал отец. – Или это было зря?
– Нет, не зря, – ответил я поспешно. – Водитель-то молодой, он невиновен.
– А ты?
– Со мной всё ясно, я недостоин жизни…
– А смерти? Думаешь, всё так просто? Как вы ошибаетесь!
Он немного помолчал, ровно столько, чтобы до меня дошло, потом продолжил.
– Ты думаешь, всё, что должен совершить в этой жизни, ты уже совершил? Воспитал детей, дал им необходимое, выпустил в люди? Словом, ты им больше не нужен?
– Я никому не нужен, папа, – ответил я тихо, – забери меня отсюда.
Он впервые посмотрел на меня, но не глазами: его импульсы проникли ко мне прямо в мозг.
– Скажи, сынок, ты сожалел о моем уходе?
– Папа, ты же всё знаешь…
– Ответь!
– За все эти годы, папа, не было дня без воспоминаний о тебе, – ответил я горестно. – Мне так не хватает тебя рядом.
– И ты уверен, что твои дети не станут тебя вспоминать подобным образом и бесконечно сожалеть, что ты их покинул? Ты о них именно так думаешь?
– А не за что им вспоминать меня добрым словом, – сказал я уверенно. – Я всю жизнь или пахал, день и ночь пропадая на работе, или пьянствовал. Их детство прошло без меня. Раиса – их светоч и поддержка, а я, как цепь на её ногах. Даже тогда, когда сыну более всего нужна была и моральная и материальная поддержка, я её оказать не смог. Дочери – то же самое. Она даже плакала однажды у меня на плече, оттого, что мама отправляет её в Павлодар с очень небольшими деньгами. И опять я ничего не мог поделать. Представляешь, она даже ночевала в подъезде, потому что пойти было некуда. Это – моя вина. И – чудо, что с ней ничего не случилось.
– Напрасно ты так говоришь, – ответил отец. – С ней ничего не могло случиться, с Павликом тоже.
– Папа! – воскликнул я, вдруг уразумев. – Это ты?
– Я храню всех своих внуков, – ответил он, и в его ответе была гордость, радость. – И всегда буду хранить. А детей своих ты обязан привести в порядок.
– Я ни на что не способен.
– Восполни пробелы. Возмести, как сможешь. Я знаю одно, без тебя им будет плохо. А если им будет плохо, я тебе не прощу!..
Впервые его голос громыхнул.
– Помни, сынок, – продолжил он мягче, – они тебя любят. Жена тебя любит, ты уж постарайся…
Я почувствовал его руку на щеке.
– Сынок, ты ещё сможешь. Создай то, о чем грезил, чтобы имя твоё зазвучало, чтобы стало известно людям; чтобы дети гордились фамилией. Я был простым человеком, ты – другой. Я всегда поражался, откуда в тебе это? Теперь-то я знаю.