Чтение онлайн

— Бейте в колокола, бейте! Сзывайте народ! Разве не слышали — к Кремлю идет войско, все полки… Нас всех перережут!

— Кто это кричит? Кто?

Родимицу окружили, стали расспрашивать: с чего она взяла-то говорить такие речи?

— Сама видела, своими глазами, — отвечала она. — Посылайте скорей в город, так узнаете.

Несколько человек кинулись за кремлевские ворота и скоро вернулись с бледными, перепуганными лицами и объявили, что со всех сторон к Кремлю подвигаются полки стрелецкие.

Смятение началось страшное.

В это время Матвеев, приехавший к царице, вышел на дворцовое крыльцо, чтобы узнать причину набата: он предполагал, что загорелось какое-нибудь из зданий кремлевских. Но на лестнице ему встретился князь Урусов и дрожавшим голосом объявил ему, что стрельцы и солдаты бунтуют, вошли в земляной город и уже близко от ворот кремлевских.

Матвеев воротился и сообщил царице страшную новость.

Она всплеснула руками.

— Что ж нам делать? Что еще хотят они?

— Заранее не тревожься, государыня, — ответил Матвеев, — я сейчас отдам приказ подполковнику стремяного полка запереть все ворота; силою в Кремль войти не так-то легко… Может, все благополучно кончится.

Но не успел еще Артамон Сергеевич распорядиться позвать подполковника, как прибежало несколько человек с криками, что стрельцы уже входят в кремлевские ворота.

У Матвеева опустились руки.

Между тем дворец наполнялся со всех сторон приехавшими людьми.

Прежде всего к царице Наталье явились царевны из терема, а потом все Нарышкины и многие бояре из города, которые, заслышав о бунте стрельцов и их приближении, и не без основания боясь всяких насилий, бросились в Кремль, во дворец, чтобы там найти себе убежище.

Скоро к этому перепуганному, теснившемуся собранию присоединился и престарелый патриарх Иоаким. Он вошел своей обычною спокойною поступью, но лицо его было особенно бледно и грустно.

— Тяжкие дни переживаем! — со вздохом произнес он, обращаясь к подошедшему Матвееву.

На Матвеева и взглянуть было страшно: он казался теперь столетним, расслабленным старцем.

— Страшные дни! — ответил он патриарху. — И боюсь я, что на меня ляжет ответственность за то, что происходит ныне. Я должен был это предвидеть, должен был понимать, что враги наши давно уж все подготовили… А я медлил, высматривал, не знал, на что решиться, три дня пропустил… Но мог ли я ждать всего этого — в мое время такие дела были невозможны… И все же я виноват — я приехал помочь царице, она на меня понадеялась, а я вот дряхл и бессилен, ослеп, ничего не разглядел. Виноват, пусть судит меня Бог… Мне остается теперь, если нужно, без трепета положить свою жизнь за царя и царицу. Но боюсь, что и этим я не помогу им…

Его седая голова бессильно упала на грудь, из глаз на морщинистые щеки закапали невольные слезы.

Несколько успокоившись, он оглядел всех присутствовавших, его взор остановился на царевне Софье.

«Вот первый враг наш! Вот чьих рук это дело!» — подумал он.

Софья что-то толковала царице Наталье. Она казалась встревоженной, испуганной. Но вот она начинает успокаивать царицу.

— Заранее нечего тревожиться, — говорила она, — Бог даст, все обойдется благополучно. Конечно, в последнее время стрельцы дают себе много воли, но кто ж виноват в этом? С самого начала не следовало им потакать, а как начали им потакать, так они и зазнались.

— Но что ж было делать, как не потакать? — мучительно произнесла Наталья Кирилловна. — Ведь уж всем видно, что мы в их власти: что хотят, то с нами и делают. Ох, чует сердце мое — не обойдется без крови. Боже мой, как быть нам?

Она заломила в отчаянии руки и заплакала, прижимая к себе сына.

— Успокойся, матушка, — тихим, мелодичным голосом сказала Софья (давно она не называла этим именем царицу Наталью), — успокойся, матушка — ведь мы еще не знаем, что им нужно. Вот сейчас все объяснится, может, ничего страшного и нету…

И говоря эти слова, царевна пристально и, по-видимому, ласково глядела на Наталью Кирилловну. А в то же время какое-то мучительное, но сладкое чувство сосало ей сердце. Она наслаждалась этим всеобщим смятением, этими слезами царицы.

«Плачь! — думалось ей. — Плачь, еще не так будешь плакать! Ты пришла к нам незваная, непрошенная. Ты, бедная воспитанница худородного Матвеева, восхотела быть выше нас, прирожденных царевен… Ты отняла у нас отца, теперь ты, со своим сынишкой, у нас все отнимаешь! Нет, видно, мало ты меня знаешь, я еще тебе не дамся! Горькие слезы будешь проливать ты…»

Она отошла от царицы ближе к выходным дверям и спрашивала: что ж стрельцы — близко ли? И чего требуют?

Но никто не мог ей ответить, так все были растеряны, так перепуганы.

В это время дверь во внутренние покои отворилась и вошел царевич Иван. Медленно, волоча за собою ноги, он подошел к царице Наталье.

— Что тут у вас такое? — спросил он. — Меня сюда позвали, что-то толковали, да я, признаться, не понял хорошенько. Война, что ли? Враги на нас идут? Какие это? Турки?

— Стрельцы опять бунтуют, братец, — ответил ему маленький Петр, — а чего хотят — не знаю. Выйдем-ка мы с тобою к ним, спросим их, нам они должны ответить, кому же и отвечать, как не нам? Вот и посмотрим, что нужно тут делать; право, пойдем, братец!..

Наталья Кирилловна схватила за руку сына.

— Что ты? Куда, Бог с тобою, дитятко! Ради Создателя, не отходи от меня.

— Эх! — вздохнул Петр, но не смел ослушаться матери, не смел выдернуть из ее руки свою руку. Он сел рядом с нею и задумался. Густые брови его сдвинулись, темные глаза горели.

Царевич Иван так же тихо, с трудом передвигаясь, подошел к сестрам.

В эту минуту из окон послышался быстро приближавшийся бой барабанов: все вздрогнули и стали еще теснее жаться друг к другу.

Только Матвеев да патриарх поспешили выйти из палаты на крыльцо, навстречу стрельцам.

Между тем на дворе уже раздавались отчаянные крики и вопли. Стрельцы обступили густыми толпами весь дворец, перебили нескольких людей боярских, не успевших вовремя скрыться.

В толпах стрельцов развевались знамена; на самый двор вкатили пушку. Дикий крик раздался по рядам стрелецким: «Кто задушил царевича Ивана? Подавай Нарышкиных! Подавай изменников и душегубцев!»