Ц - 9
Шрифт:
А я вздрагиваю, и напряженно прислушиваюсь. Вот, как понять человека? Нападает на вооруженного бандоса — и ничего, а ночью ему, видите ли, страшновато!
Вздохнув, я сел, спустив босые ноги на пол. Хоть он и выложен пенорезиной, но все равно — зябко. Узкие окна высаживал лунный свет — бледными ножами он резал темноту в лаборатории.
А вон еще зона волнений и непокоя — диван напротив занимала Лена. Она спала бесшумно, укутавшись одеялом. Притащила из дома длинную целомудренную ночнушку — и короткую комбинашку, что не прикрывает, а раздевает. Зачем, спрашивается?
Спит… Я пригляделся. Ну, да, спит в ночнушке. И что? Вон, какой красивый изгиб бедра… А утром, прежде чем натянет халатик, я успеваю налюбоваться, как тонкая ткань обтягивает все выпуклости, весьма заметные и упругие вприглядку…
Легко рассуждать о платонических чувствах днем, а ночью, когда мы остаемся одни? Сам знаю, что бесстыдник, что совести нет. Вот в Рите я уверен полностью, она никогда мне не изменит. А если и влюбится — всё бывает! — то не станет скрывать. Не то, что муженек…
Вздохнув, я накинул свою излюбленную футболку, застиранную настолько, что вытягивалась до середины бедра, как модное платьице. Подцепил тапки, и тихонько зашагал к удобствам — в лаборатории оборудовали свой санузел, без ванны, но с душевой.
Походя, я провел ладонью по гладкому, холодному стеклу кабины. Сколько уже опытов поставили, сколько перепробовали режимов… За последний месяц мы узнали о тахионах больше, чем за последние семьдесят лет — столько, по-моему, времени схлынуло с того дня, как Вигнер с Зоммерфельдом поведали смертным о сверхсветовых частицах.
А нынче одни только аналитики Киврина выдают десятки гипотез в день, перевыполняя научные планы. А сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух?
Дим Димыч всю последнюю неделю не покидал институт. Всё пишет, пишет что-то. Весь пол в кабинете усыпан исчерканными листами! А меловая доска здорово посветлела — тряпку Иваненке смочить некогда, вот он и стучит мелком — белым по белому…
Да я и сам умничаю. Соображаю. Порой до того додумываюсь, такие бездны отворяются…
— Хочешь пить?
Я вздрогнул, увидав фигуру в белом. Э, нет, таких привидений не бывает… Яркое сияние Луны просвечивало ночнушку насквозь, четко очерчивая пленительный силуэт.
— Хочу, — покорился я.
Забулькало, заплескало…
— Это морс. Брусничный. Попробуй!
Я хлебнул на пробу — и выдул стакан до дна.
— Ух! Спасибо. Вкусненько!
В темноте хихикнули.
— Спокойной ночи!
— Спокойной… — с сомнением отпасовал я.
Лег. Укрылся. Повернулся на бок. Закрыл глаза. И задремал.
Мне снилась Рита.
Глава 7
Пятница, 14 декабря. Утро
Московская область, объект «В», п/я 1410
Терпеть не могу вставать рано, особенно зимой. «В восемь ночи!», — как стенал Масяня. Так ведь, и вправду темно за окнами, и колючий снег, поднятый ветром, шеберстит в стекло… Только и спать. А будильник-садюга изуверски разводит стрелки — подъем!
Кисло улыбнувшись Ленке, я прошлепал в душ. Струи воды сначала обожгли кожу, затем остудили. Снова ошпарили — и я проснулся окончательно.
«С добрым утром, с добрым утром, — как пели в «Пионерской зорьке», — и с хорошим днем!»
Оптимисты, блин…
Натянув спортивный костюм, я причесался перед зеркалом. Провел ладонью по щеке — вроде, незаметна колючесть — и махнул рукой. Сегодня бриться не буду.
«Почему?» — постно вопросил ангел. «А лень!» — ухмыльнулся бес.
Домовито повесив полотенце сушиться, я вышел в лабораторию. Ощутимо пахло кофе.
Хоть и не употребляю сей бодрящий напиток, но его «домашний» запах люблю — он обволакивает атмосферой уюта. Никакой «нескафе» на это не способен. Нужны прожаренные бобы — и человеческое присутствие. Вон, пока я потягивался и зевал с отчетливым хряском, Лена уже порхала.
А я, не раскрывая глаз, прислушивался. Дробный сыпучий звук — и кофемолка тихонько взвыла, с хрустом перетирая зерна. Запыхтела, зашипела кофеварка, напуская того самого утреннего духу.
Ленка — молодец, встает рано. Тихонечко удаляется, и на добрых полчаса оккупирует душевую кабинку. Ну, минут двадцать точно — вертится, гнется под парящими брызгами, мелькает розовым… А потом мерзко завывает фен.
Вот нет, чтобы поспать лишний часок, так она готовится выйти в свет — свежей, причесанной, затянутой в белый халатик…
— Трапезничать не желаете, сэр? — осведомилась Лена напевно.
— А что у нас на завтрак?
— На первое — сэндвич с чаем. На второе — чай с сэндвичем.
— А мой голодный организм, может, в манной кашке нуждается? — завел я капризно.
— Это не ко мне, — удрученно покачала головой девушка, — это к бабе Вале! Она сейчас как раз аналитиков кормит — комочки в тарелки подбрасывает и пенки кладет…
Похихикав, мы навернули по здоровенному бутерброду с ветчиной. С горчицей я малость перебрал, аж глаза выпучило…
— Миш, а чего это ты сегодня за мной не подсматривал? — Лена вздернула бровки в невинном удивлении.
— Да вообще не подсматриваю! — возмутился я. — Смотрю просто. Со вкусом. А ты могла бы и протирать стекло — оно ж запотевает, не видно ж ничего! Не понять, где верхние девяносто, где нижние…
— Ну, ты и на-аглый! — восхитилась девушка. Доела свою порцию, и сладко улыбнулась: — Да шучу я. Мне даже нравится… Мальчики должны девочками интересоваться.
От Ленкиного ехидства я скривился, как от горчицы. Не сразу до меня дошла причина того налета стервозности, что до сих пор досаливал наши отношения. Кандидату физматнаук Браиловой исполнилось двадцать пять — она была на четыре года старше «товарища завлаба».