Бунт
Шрифт:
— Как фамилия?— отрывисто и в упор спросила она.
И голос у нее был такой странный, что Саша невольно подумала:
«Как у дохлой рыбы!..»
— Чья?— машинально спросила она.
Глаза желтой дамы стали злыми.
— Ваша, конечно!
— Козодоева, моя фамилия, — тихо ответила Саша, с недоумением припоминая, что желтая дама уже звала ее по фамилии.
— Вам это… переодеться надо, — отрывисто, мельком взглядывая на ее платье, сказала надзирательница.
Если бы Саше в эту минуту сказали, что ей надо выпрыгнуть в окно с четвертого этажа, она бы и это сделала, так была она сбита с толку. Когда она решила уйти от прежней жизни, ей казалось, что встретит ее что-то светлое, простое, теплое и радостное. А то, что с нею делали теперь, было так сложно, странно, ненужно ей и непонятно, что она совсем не могла разобраться в нем.
«Так значит, нужно… они уж знают»,— успокаивала она себя.
Саша, торопясь и путаясь в тесемках, стала раздеваться, покорно отдавая свои кофточку, юбку, башмаки, чулки.
— Все, все,— махнула рукой дама, когда Саша осталась в одной рубашке.
Саша торопливо спустила с круглых полных плеч рубашку и осталась голой.
Все три женщины быстро осмотрели ее с ног до головы, и вдруг лицо желтой дамы перекосилось каким-то уродливым чувством. Она думала, что это было презрение к тому, что делала Саша своим телом, а это было смутное, инстинктивное чувство зависти безобразного, состарившегося тела, которое никому не было нужно, к молодому, прекрасному, которое звало к себе всех.
Саша стояла, согнув колени внутрь, и тупилась. Было что-то унизительное в том, что она была голая, когда все были одеты, и в том, что ей было холодно, когда всем было тепло. Колени ее вздрагивали, и мелкая, мелкая дрожь пробегала по нежной бело-розовой коже, покрывая ее мелкими пупырышками. Желтая дама нарочно, сама не зная зачем, медлила, копаясь в белье.
Саша старалась не смотреть вокруг и стояла неподвижно, не смея прикрыться руками.
«Хоть бы уж скорее…— думала она,— ну, чего она там… стыдно… холодно, чай»…
— Пожалуйста, скорей, — опять с тою же ищущей мягкостью и робостью попросила она.
И опять надзирательница с удовольствием притворилась, что не слышит.
Саша тоскливо замолчала, и что-то тяжелое, недоумевающее будто поднялось с пола и наполнило все и отодвинуло всех от нее.
— Вот это ваше платье,— сказала дама и с радостью кинула Саше такое же дрянненькое синенькое платье, какое Саша уже видела в коридоре.
— А… белье?— с трудом выговорила Саша и вся покраснела.
Ей пришло в голову, что может быть, здесь и белья не полагается.
— А, да… берите, вот…
И белье было грубое и дурное, совсем не такое, какое привыкла носить Саша.
— Скорей, вы!— приказала желтая дама.
Саша, опять торопясь и путаясь, оделась в сшитое не по ней платье. Ей было неловко в нем и стыдно его, и тогда на одну секунду шевельнулась в ней мысль:
«И с какой стати?»…
Но сейчас же она вспомнила, что она уже, почему-то, не имеет права желать быть хорошо и красиво одетой, и тихо, путаясь в подоле слишком длинной юбки, пошла, куда ее повели.
Опять прошли по коридору и вошли в высокую больничного вида комнату.
— Вот вам кровать, а вот тут будете свои вещи держать. Вам потом скажут, что полагается делать, и когда обед, чай и все… там…
Желтая дама ушла.
Саша села на краешек своей кровати, почувствовала сквозь тоненькую материю синенькой юбки жесткое и колючее сукно одеяла и стала искоса разглядывать комнату.
Тоненькие железные кровати тоже стояли как в больнице, только не было дощечек с надписями, но Саше сначала показалось, что и дощечки есть. Возле каждой кровати стоял маленький шкафчик, очевидно служивший и столиком, и деревянная, выкрашенная густой зеленой краской табуретка. В комнате было еще пять женщин, которые сначала показались Саше будто на одно лицо.
Но потом она их рассмотрела.
Рядом, на соседней кровати, сидела толстая, рябая женщина и угрюмо поглядывала на Сашу, лениво распуская грязноватые тесемки чепчика.
— Тебя как звать-то? — басом спросила она, когда встретилась глазами с Сашей.
— Александрой… Сашей…— ответила Саша, и ее саму поразил робкий звук собственного голоса.
— Так… Александра!— помолчав, безразлично повторила рябая и почесала свой толстый, вялый живот.
— Фамилия-то, чай, есть,— вдруг сердито пробурчала она,— дура!
И повернувшись спиной к Саше, стала искать блох в рубашке.
Саша удивленно на нее посмотрела и промолчала.
Другая, совсем худенькая и маленькая блондинка, с круглым животом и длинным лицом, отозвалась:
— Вы ее не слушайте… она у нас ругательница… По фамилии у нас говорят.
— Козодоева, моя фамилия,— застенчиво и торопливо сказала Саша.
Блондинка с животом сейчас же встала и пересела на Сашину кровать.
— Вы, милая, из комитетских? — спросила она ласково.
— Я…— замялась Саша, не понимая вопроса.
— Вам сколько лет-то?
— Два… двадцать два,— пробормотала Саша.
— Значит, по своей охоте?
— Сама,— отвечала Саша и застыдилась, потому что совершенно не могла в эту минуту отдать себе отчета, дурно это или хорошо.
— А почему? — с любопытством спросила блондинка.
— Да… так,— с недоумением сказала Саша.
— Да оставь ты ее!— сказала третья женщина, и голос у нее был такой простой, ласковый и мягкий, что Сашу так и потянуло к ней.
Но маленькая красивая женщина только весело кивнула ей головой и отошла.
II
Ночью, когда потушили огонь и Саша свернулась комочком под холодным и негнущимся одеялом, все, что привело ее в приют, пронеслось перед нею, как в живой фотографии, и даже ярче, гораздо ярче и ближе к ее сознанию, чем в действительности…
Саша тогда сидела у окна, смотрела на мокрую улицу, по которой шли мокрые люди, отражаясь в мокрых камнях исковерканными дрожащими пятнами, и ей было скучно и нудно.