Бунт
Шрифт:
Рядом такие же, как и он, исхудавшие за зиму, оборвавшиеся и уставшие от долгого пути рабочие из Пензенской, Тамбовской, Нижегородской и других губерний. Немного подальше – кучка татар в круглых шапочках-тюбетейках. Еще подальше мордвины – в белых до колен холщовых рубахах. Мордвин охотней всего берут на работу, они послушны, нетребовательны, сговорчивы в плате и все хорошие косцы.
На мгновенье смолкает гомон. По рядам батраков проходит сдержанный гул.
– Черномор пришел!.. Черномор!..
Черномором зовут Флора Евлампиева, конторщика Суховражеского имения графов Уваровых. Кличку эту ему дали за землистый цвет лица и еще за то, что он жаден, хитер, суров и безжалостен к рабочим, выжимая из них соки не столько для обкрадываемого им хозяина, сколько для своего кармана.
Черномор идет с несколькими прасолами, – они делают пока предварительный осмотр… В руках Черномора ременная плетка, какую употребляют на псарнях.
– Сорок копеек в день, пойдешь? – не то в шутку, не то серьезно говорит Черномор, глядя в упор на одного из татар.
Тот отвечает, показывая крепкие желтые зубы:
– Дешево, бачка!
Еще несколько человек мотают головами.
– Та зюн!.. (Нет.)
Около Прохора Черномор останавливается и ощипывает два-три батрацких мешка. Таков уж у него обычай… Он никогда не берет рабочих сразу, а выжидает и осматривает, кружа около, как хищная птица. У кого в торбе или мешке имеются еще взятые из дома запасы хлеба, с теми Черномор и не разговаривает.
– Ты, браток, еще сыт!.. Тебя не обломаешь! – заявляет он.
И нанимает тех, у кого торба уже пуста, кто съел свой хлеб и готов пойти за какую угодно плату.Прогулявшись по рядам, наемщики отправляются в трактир «Отрада». Солнце марит. Знойно. Священник прошел домой с двумя богатыми прихожанами, которых зазвал к себе в гости на пирог. Давно смолкли церковные колокола, и из окон трактира теперь граммофон горланит разухабистую цыганскую песню:Д-дай мне упиться!
Д-дай нас-сладиться!
А Черномор с прочими пьют чай, поглядывают в оконце и медлят, поджидая, что прибудут еще новые партии батраков, и тогда можно установить более сходные цены.
К обеду подваливают из соседних сел мордвины. Теперь рабочих рук на базаре излишек.
Наемщики гурьбой выходят из трактира. Черномор в благодушном настроении сыто оглядывает ряды; рабочих и играет толстой серебряной цепочкой на животе.
– Шесть гривен – мужику, сорок копеек – бабе, тридцать – подростку!
Батраки ахают, когда Черномор предлагает такую цену…
Многие возмущаются и галдят:
– Глоты!.. Живодеры!..
– Да таких цен нигде нет!..
– Не я цены устанавливаю, браток, базар устанавливает! – заявляет Черномор.
– Подождем, Липатушка! – говорит Прохор. – Может, на наше счастье, еще какой-нибудь покупатель навернется…
– Ладно, подождем…
А у обоих сердце екает от страха, что вот пройдет время и они останутся без работы. Хлеба же в мешках только на одну еду.
Солнце перевалило за полдень, когда к Прохору с Липатом снова подходит Черномор. На его черном лице жесткая уверенная усмешка.
– Ну что?.. Будете, как быки, упрямиться?.. А?.. Последнее слово – шесть гривен и еще по праздникам стакан водки!.. Согласны?..
Прохор чуть не скрежещет зубами от досады, но, вынужден согласиться.– Да уж, видно, ничего не поделаешь!Дорога к усадьбе графа Уварова обсажена разросшимися нарядными березками. У подъезда к дому живая изгородь из подстриженных сиреней и клумбы цветов. Дом старинный, сложен не на одну сотню лет, с колоннами и золочеными гербами. Здесь в былые времена собиралось на пиры дворянство чуть ли не всей губернии. За домом березовый парк с затейливыми беседками, мраморными фонтанами, теперь высохшими, и статуями. Парк запущен; у статуй отбиты носы, и только случайно уцелели перед балконом два гипсовых карла с красными колпаками, на потеху девкам, приходившим в усадьбу обирать вишенье.
Недалеко от дома молотилка и контора. Как гусенята вокруг гусыни, разбросаны около дома белые каменные службы. А поодаль грязным пятном неуютно стоят рабочие бараки – так называются два деревянных сарая, где живут батраки.
В сараях сыро и грязно, маленькие оконца почти не дают света, пол земляной, для спанья устроены нары в два ряда, и солома на нарах не меняется ни разу в течение лета. Около бараков кадка с сырой водой, – кипяченой рабочие не получают.
Сегодня праздник. Измотавшиеся за дни работы батраки выползли, как муравьи, на солнце. Одни моют у колодца рубахи. Праздник – единственный день, когда можно что-нибудь сделать для себя. Другие играют в орлянку. Иные, как Гришка, просто слоняются, не зная, куда себя деть… Скука…
– Эх, послушать бы книжку хорошую! – говорит кто-то.
– Вот намедни из деревни приносили одну, про Еруслана Лазаревича… Занятная побаска! А то есть еще другая – «Битва русских с кабардинцами» – и картинка: прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа, – очень любопытно написано и жалостливо…
– Все это, братцы, пустая хреновина, ни к чему для нас, – говорит Липат. – А вот такую бы книгу достать, где про мужицкую жизнь правда рассказана!.. Слышал я в позапрошлом году одну такую книгу, когда у графов Бобринских на свекольных полях работал… Рабочие с сахарного завода приносили.
За разговором коротается время. В полдень раздается звон обеденного колокола. Человеческий муравейник начинает копошиться… Слышатся голоса:
– Эй, ребята!.. За водкой!..
Водки дают по стакану на брата. За это батракам сбавляют плату и хуже кормят. Водка крепкая, с сильным запахом сивушного масла и примесью чего-то, острого и едкого. К выдаче ее приходит сам Черномор. Он, как всегда, с неизменной ременной плеткой, которой он, как выражается сам, любил «подгонять в работе ленивую мордву».