Булат
Шрифт:
Афанасий выпил с купцами по последней и пошел в отведенную ему горницу. Надо было успеть выспаться, ибо караван уходил с рассветом.
Проходя мимо посольского терема, заметил, что в одном окне, за закрытыми ставнями, хотя ночь была душная, мерцает огонек свечи. Посол не спит или кто из присных его? Почему ж вдруг так резко охладел ко мне Никита Васильевич, видеть не хочет, подумал купец. Врет, что уехал, зачем? Что-то нехорошее замышляет? А я-то, дурак, оставил пожитки все просто так в комнате валяться.
Он прибавил шагу, распахнул дверь, влетел внутрь, схватил мешок и запустил туда руку. Нет, все на месте – и книжица, и мешочки с порошком, слава Богу. Но все равно что-то тут нечисто, уходить нужно как можно скорее, чтоб в очередные заговоры не вляпаться.
Подумав немного, он натянул над самым подоконником веревочку – если кто надумает влезть, аккурат и кувыркнется. Взявшись за ручку, подтащил к двери тяжелый ларь, что служил ему постелью, подпер и улегся, не раздеваясь, лишь скинув сапоги. Засапожный нож положил рядом, чтоб удобней было схватить в любой момент.
Утро разбудило его стуком прямо над самым ухом. С испугу он скатился с ларя, выставив перед собой клинок, но понял, что стучали в дверь с той стороны.
– Чего надо? – рявкнул он грубо.
– Дядько Степан велел сходить, напомнить, что караван отходит скоро, чтоб не заспали, не дай Бог. Собирайтесь ужо, – ответил молодой голос.
– Да, спасибо, иду сейчас, – ответил Афанасий, протирая глаза.
В сенях раздался шум удаляющихся шагов.
Купец поднялся с пола. Взмахнул руками. разгоняя застоявшуюся по ночи кровь. Обулся. Сунул на привычное место нож, еще раз проверил, все ли его пожитки в мешке и вышел на улицу, щурясь от яркого солнца.
Караван уже стоял, готовый выйти из ворот. Горячие жеребцы под всадниками, меланхоличные быки, запряженные в огромные телеги, высокомерные верблюды с тюками между горбами. Несколько крытых повозок для перевоза особо ценного товара. Кучки людей, отправляющихся в долгий путь на своих двоих, вокруг заплечных тюков. Афанасий направился было к ним.
– Эй, купец, сюда давай! – окликнули его густым басом.
Он поискал глазами кричащего и заметил, что машет ему из повозки Степан.
– Залазь, – подбодрил его купец московский, отодвигаясь на широкой лавке с атласными подушками. – Не с нищебродами же ноги оттаптывать.
– Спасибо, – искренне поблагодарил купец, влезая в похожую на ладью повозку, в которой на «носу» было подготовлено место для возничего и охраны, на «корме» – для хозяина и дорогих гостей, а вся «палуба» была завалена товаром.
– Гридю не ищи, – пророкотал Степан, заметив, что тверич высматривает третьего товарища их компании. – Он возков не любит, предпочитает на коне горячем гарцевать. Ну и пусть его, а мы сядем рядком, поговорил ладком. Когда в чисто поле выедем, – прибавил он вглядываясь вперед, с высоты своего места. – Вон и ворота открыли.
Действительно, створки ворот русского подворья расползлись в стороны, послышались щелчки плеток и недовольный рев животных. Одна за другой повозки тронулись с места, выезжая на широкую улицу и сворачивая к окраинам.
Широким трактом, идущим через весь город, они выехали за крепостную стену. Потянулись с двух сторон богатые посады.
– Зря они так, – покачал головой Афанасий.
– Что? – не понял купец.
– Дорога широкая, ничем не прикрытая и от ворот прямо в сердце города ведет. Ежели штурм, ворогу достаточно только ее захватить – и все. Пал город.
– Наверное, – пробасил Степан. – Да только кому надо Кафу штурмовать? С ней торговать куда как выгодней.
– То да, – согласился Афанасий. – Торговать выгодней. Но не все тут выгодой определяется, – добавил он, разглядывая многочисленные турецкие поселения, раскинувшиеся за посадами. Вспомнились турецкие занавески, вывешенные в окошках греческих домов Трапезунда. Да ладно, не его дело, главное – к дому ближе, а генуэзцы уж пускай тут сами разбираются.
Караван вышел в чисто поле. Раскинулись, сколь хватало глаз, сочные травы, окаймленные темными полосками леса на горизонте.
К повозке подскакал Гридя на кауром жеребчике, поехал вровень. Стал выспрашивать о торговле с Индией. Можно ли наладить, да как. Не перебьют ли цену португальские торговцы. Нужно рынки новые искать, а то тюрки пошлины дерут немеряные, мздоимец на мздоимце. Ордынцы чуют, что приходит конец их власти, тоже звереют на глазах, такую дань запрашивают, что мочи нет. Степан поддакнул, они погрузились в разговоры купеческие. О товаре, о пошлинах, выгоде да об отношениях международных. Начали планы строить.
Из разговоров этих узнал Афанасий много для себя невеселого. В том числе о том, что Тверь перешла под руку Ивана Московского, а князь тверской сбежал в Литву и, значит, все его потуги донести мешочки со снадобьем, чтоб вооружить тверских воинов булатом, оказались тщетны.
Это было потрясением для Афанасия. Три дня после этого Он ни с кем не разговаривал, думал, как жить дальше. Конечно, можно было свою кузню открыть, наладить производство стали булатной. Да только разве под силу кузнецу простому такой секрет охранить? Найдутся на Руси князья, которые захотят на него лапу наложить. И наложат, не раньше, так позже. Разве что к Ивану на поклон пойти, отдаться под его покровительство с потрохами? Ну, нет, только не к этому упырю кровавому, а то ведь он сам и обезглавит, али язык вырвать велит, чтоб секрет больше никуда не уплыл.
Постепенно Афанасий отошел, вновь стал разговаривать с купцами, хотя и залегло на сердце черное беспокойство. Да и образ чужих детей, бегающих по его подворью, преследовал неотступно.
Недели за две, ночуя в степи, у костров, доехали до Киева. Город производил тягостное впечатление. Прежде цветущий и радостный, под литовской пятой он как-то сник. Люди ходили неулыбчивые, и даже белокаменные стены храмов златоглавых и кремля над Днепром, казалось, посерели.
Долго в Киеве задерживаться не стали. Торговлишка не шла, не было у жителей денег, потому исправили купцы, что сломалось, лошадей перековали, еды прикупили, чтоб до Смоленска хватило, и двинулись с Божьей помощью далее.