Буфет
Шрифт:
– Это – не со мной.
И гордо пошла домой.
Я в своем дивном платье тащилась следом.
Утром бабка перешила мое платье на передник.
Еще одним экспериментом того лета был маленький белый платочек, на котором я вышила гладью вишенку на веточке. Гладь получилась суровой: папа, недоверчиво трогая вишенку пальцем, спросил:
– А это точно гладь? Ведь такой гладью если что – нос начисто срежешь…
Зеленая блузка на пуговках была завершающим аккордом. После этого бабка отобрала у меня машинку и спрятала ее на чердак.
Блузка не потерялась в странствиях, я таскала ее в чемодане, а когда у меня случалось плохое настроение, я доставала ее и тут же начинала хохотать как сумасшедшая – настолько она кривая, смешная и нелепая.
Теперь она висит в шкафу на даче, и вполне может быть, что когда-нибудь к ней добавятся неровно связанный шарф или криво вышитый платочек.
Кошенька Маруся
А вот желтая пластмассовая кошка – не помню, откуда она, кажется, она досталась мне уже без хвоста.
Девочки эти были совсем другие. Мы носились по улице одни, а их не выпускали, они играли только на своих участках.
Девочек было две – одна моя ровесница, другая постарше на два года.
Мы познакомились через забор, вечером бабушка одной из девочек зашла – как бы случайно – к моей бабке, удостоверилась, что я вполне воспитанная, и на следующий день меня пригласили играть к девочкам.
Бабушка Таня и бабушка Надя пили чай на веранде. Ира и Даша играли в саду – у них был домик, куклы и игрушечная посуда. Бабушки выслушали мое приветствие, улыбнулись, поздоровались и продолжили свой разговор:
– И вот я думаю, Надя, что мне надо написать мемуары…
У меня дома тоже был и домик, и куклы, и посуда. Но тут все было по-другому.
Моя бабка сажала огород. И мемуаров она не писала.
Мы стали играть, девочки оказались милыми и веселыми.
Мы как раз заканчивали обустраивать домик, как Ира сказала:
– Смотри, Оленька: твоя бабушка идет.
И действительно – в калитку входила бабка Лиза. В темном рабочем халате, в котором она всегда копошилась на огороде, в темном платке. В руке она несла желтую пластмассовую кошку.
– Здравствуй, Надежда Георгиевна! А я вот своей кошку хоть принесла. А то она убежала, и игрушки никакой не взяла. А у вас тут что хоть? Огород-то не сажаете? Цветов много, красиво. Ну ладно, Оля! Бери-ка кошку-то. Поиграешь – и домой беги, нигде больше не гуляй!
Не знаю, кому изначально принадлежала эта кошка, откуда она взялась – мне она досталась уже без хвоста и с почти стертыми нарисованными глазами.
Даша берет кошку в руки.
– Давай она будет мамой этого котенка? Построим им еще домик. Как ее зовут?
Кошка была безымянной, но я почему-то сказала:
– Ее зовут Кошенька Маруся.
И мы стали играть.
Мне ужасно нравилось у Даши и Иры. Нравилось, что их семьи не сажали огород. Нравилось, что бабушка Иры собиралась писать мемуары, а бабушка Даши – в родстве со знаменитым писателем. Нравилось, что Ирин дедушка умел рисовать и написал очень милые пейзажи, которые висели на стенах в гостиной.
И еще мне очень нравились родители девочек. Папа Иры, бородатый физик, как-то зашел к моим родителям:
– Добрый вечер! Нет ли у вас в хозяйстве гитары? Нет? Как можно? Странно.
Мама Иры работала на телевидении, и это вообще казалось каким-то чудом.
Дашина мама была профессор-историк, Даша вместе с ней часто ездила в разные страны. Приезжая на дачу, она рассказывала, как побывала в Болгарии или Голландии. Это тоже казалось чудом.
Дашина семья была очень верующей, для времени моего детства это было не очень обычно. Как-то мы начали говорить о Дашиных возможностях путешествовать, о редких книгах, которые могла доставать Дашина мама, и Дашка небрежно отметила, что в этом нет ничего такого особенного. Я удивилась и спросила:
– Ну а представь, ничего этого нет – ни путешествий, ни интересных книг…
Дашка засверкала глазами:
– У меня есть Бог!
Я была потрясена. У моей бабушки над кроватью висели иконы, она молилась вечерами, но меня это совершенно не касалось. Бабка была старой и вообще из деревни. А тут – моя подруга, моя сверстница – верит в бога! И как верит!
И я тоже стала верующей.
Целое лето Дашка просвещала меня: она переписала для меня молитвы, пересказывала Библию и учила нравственности, звала к себе в гости в Москву и обещала познакомить с одним священником, который очень, очень мудрый. Он поможет мне истинно прийти к вере и развеять сомнения.
Как-то она сунула мне в руку маленький пакетик:
– Возьми… я немного собрала денег, ты сможешь купить себе молитвослов!
Меня затопила волна стыда и нелепости происходящего – родители никогда не отказывали мне в деньгах и не интересовались, на что я эти деньги трачу. Купить молитвослов я могла и сама. Я неловко совала пакетик обратно, Дашка не брала:
– Я собирала деньги и молилась! Я так хочу, чтобы ты пришла к Богу…
Пакетик я все-таки всучила ей обратно, на следующий день попросила у папы денег и купила молитвослов, но всегда смотрела на него с какой-то неловкостью и открывала крайне редко.
Даша занималась в художественной школе, на лето ей всегда давали задания. Кроме того, она получала уроки на лето в своей сложной английской школе. Для меня, все лето бегавшей по дачной улице, эти задания были еще одним доказательством ее непохожести и, может быть, совершенства. На веранде у Даши был особенный столик, где лежала английская грамматика, словарь, тетрадь, а в ящиках лежали бумага и краски. В двенадцать лет я тоже начала заниматься языками и первым делом потребовала отдельный стол, чтобы положить туда грамматику и словари. Папа сделал столик и поставил его на втором этаже. Я сидела перед окном, смотрела в сад, делала упражнения и чувствовала, какая я прекрасная.
Конец ознакомительного фрагмента.