Буек
Шрифт:
– Бывало, говорили так: "покойтеся в мире", но я скажу, товарищи: пусть они не покоятся, а беспокоятся, вот как теперь в жестоком сердце беспокоюсь я... И вижу у всех вас, товарищи, тоже неспокойно бьется сердце. Не скажем им: "Пусть будет вам земля легким пухом". Нет, товарищи! Пусть она им будет столько же тяжелой, как и нам теперь тяжело на сердце!..
У Хренкова пресекся голос.
Старшина музыкантов, думая, что оратор кончил речь, приставил ко рту корнет-а-пистон и как-то животом подал знак музыкантам. Однако и сам он, и все оркестранты тут же спохватились: речь только еще началась.
Один лишь бас-геликон крепко гукнул раз, испугался и, выпучив глаза, закрыл ладонью амбушюр своей громогласной трубы.
Боцман Хренков сурово сдвинул брови и, грозно глядя в растерянное лицо контрабасиста, нашел наконец голос и заговорил своим знаменитым в отряде басом, так, что, пожалуй, и на рейде было слышно:
– Вот! Ну что ты сделал? Ты испортить мог торжественный, хоть и горестный момент! Но нет, никто не испортит нам нашей глубокой печали. Ты сам себя уничтожил, друг... Глядите, товарищи, он выходит хоронить героев и даже трубу не почистил.
И в самом деле, хоть и на геликоне играло солнце, но тусклее (или это так всем показалось после слов Хренкова), чем на других трубах.
– На советском флоте, какая бы ни была печаль, все должно так сверкать, чтобы сердце прыгало! Скоро, долго ль, мы должны пойти в великий бой и пойдем - за дело Ленина! А потом мы, после победы, придем сюда, на гору, и тихо скажем нашим погибшим бойцам: "Победа, товарищи, победа! Враг уничтожен на всех морях!" Теперь дуй!
– прибавил тихо Хренков, ненавистно глядя в лицо геликонца.
Оркестр грянул. Только у геликонца свело губы, словно он лимон съел, и он никак не мог выдуть звука. А у парня из глаз по щекам покатились слезы.
– То-то!
– отводя от него взгляд, буркнул Хренков. Он, щурясь, окинул недовольным взором скат горы, покрытой густо сорняками.
Пониже горы виднелись белые под красной черепицей домики опрятного городка, а дальше, за щеткой мачт рыбачьих баркасов, - исчерна-синий рейд, подернутый серебром ряби. И лиловая даль моря под белесым небом... Чисто, как на акварели!
Плавучий пес
Хренков не мог успокоиться: возвратясь с похорон, матросы нанесут на корабль пыль - у всех в желтой цветени от сорной травы и ботинки и брюки чуть не по пояс. А этот парень с геликоном еще выдумал объясняться:
– Ты пойми, Егор Степаныч! Разве я без сердца? Мази выдают что на корнет, что на мой бас, а какая поверхность? Сравнить нельзя. Кабанья голова в мою трубу влезет...
– Что ж тебе, позолотить трубу?
– На что лучше!
– отозвался геликонист, не поняв, что боцман ядовито шутит.
– Весь бы оркестр позолотить: красота!
– Эх ты, кумпол!
– Хренков отвернулся.
На корабле еще неприятность: на палубе вдруг тявкнул пес. А ребята, стоя кружком, хохочут.
– Откуда пес на корабле?
– загремел Хренков.
– Степушка, докладывай!
Матросы расступились. Вперед вышел Степушка. У него на руках барахтался явно молодой, почти щенок, но крупный пес.
Степушка протянул боцману пса:
– Гляди, Егор Степаныч: лапа - во! Плавучий пес, должно быть.
– Где взял?
– Как с похорон шли. Мальчишки вели его топить за молом. Я отнял.
– Топить пса? Эх ты, мальчик с пальчик!
Ребята загрохотали.
– Мальчик с пальчик!
Удачно сострить - значит не только развеселить других. Егор Степаныч и сам смягчился:
– Если будешь гадить...
Егор Степаныч пошевелил пальцами над псом так, что, право, можно было испугаться за щенка... Пес ласково тявкнул и потянулся лизнуть грозную руку.
– Ишь ты!
– усмехнулся боцман.
– Не робкого десятка. Кличку дали?
– На ваше желание, Егор Степаныч, - политично ответил Степушка.
– Раз пес плавучий, именовать Б у е к.
Степушка опустил пса к ногам боцмана.
– Буек!
– позвал Егор Степаныч.
Буек подпрыгнул и положил передние лапы на пояс боцмана.
– Принять на снабжение.
Команда "Пятерки" принялась за уборку корабля. Пора бы щелочить котлы - в них накопилась накипь. Когда щелочат котлы, почти всей команде отдых. Но командир отряда Егурнов (он держал флаг на "Семерке"), по предложению команды "Пятерки", отдал приказ завтра с рассветом идти в море и в честь погибших опять тралить поле No63 - то самое, где произошел печальный случай. А на мачте у конца мола с вечера трепался сигнал, обещая свежий ветер, если не шторм, наутро.
– Развеять горе в споре с бурей! Чего же лучше, - сказал Степушка.
Но и нельзя было медлить с работой: зафрахтованные Совнаркомом РСФСР итальянские грузовые пароходы прошли Босфор и через сорок часов вступят в наши воды. Им надо приготовить безопасный ход в бухту.
К рассвету настала тишь. Берег, продрогнув за ночь, натягивал на себя с моря плотное одеяло теплого тумана. На кораблях с бока не видно кормы. На тральщиках заливались, как жаворонки перед солнцем, дудки боцманов. Набрякшие за ночь, тяжело висели вымпела.
Первым поднял якорь тральщик No5. Зазвонил машинный телеграф. Взвыла, послав в горы "поросячий хвостик" крика, сирена. Запела за кормой вода. Тральщик уверенно, как слепой в своем доме, привыкший к каждому повороту и уголку, вышел за мол.
За номером пятым через равные отрезки времени пошли другие и легли на заданный курс в кильватерном строе.
Дохнуло. Туман, словно скомандовавши "убрать койки", проворно скатился в длинный рулон облаков. Открылось море. Солнце "прочеркнулось" в щель меж дальним берегом и облаком с обрезным нижним краем и, окрасив все в киноварь и сурик, ушло под тучу. Будет серый день с крепким ветром.