Будни
Шрифт:
– Нет, не ругал. Сказал, что… Черт побери, мне-то вроде, как и вовсе нет резону слова его скрывать, ежели только госпожи и господа не осерчают, дескать, я всякие бредни повторяю..?
– Не осерчаем, с тобой такое и прежде бывало.
– Нет, как же не быть, и впрямь бывало, я ведь того и не скрываю, дорогой хозяин Юлесоо. Ну да, попался навстречу, мамзели при нем, и – поди знай, где он эдакую чушь подхватил! – ну да, мол, господин Тоотс разошлись с госпожой, мол, теперь девицу Тээле или же госпожу Тээле берет за себя Лутс.
– И ты, конечно, поверил?
– Какое там, не поверил, только вот прибежал вроде как глянуть, как ваше дело ладится. И то сказать, я ведь, не узнав-то, уснуть не смогу.
Всеобщий хохот. Тоотс берет Либле за рукав, подводит к Лийде и говорит:
– Вот, смотри, челнок неугомонный, вот, вот невеста Лутса! Вот!
Звонарь широко открывает свой глаз, скрещивает на груди руки и бормочет: – Ну да… ну да, я же сразу сказал.
А теперь, люди добрые, – мира и радости вашему дому, до поры, когда Он снова придет и увидит вас. В то время, когда я писал эти строчки, в окно комнаты заглядывали семь чертей, а на потолке правили шабаш семь ведьм, но автор этих строк сказал: «Хорошо еще, что оно хотя бы так вышло! А то ведь могло бы и все восемь быть».
В одну прекрасную ночь в окно попытался заглянуть даже и восьмой, но вспомнил, что забыл портфель, поджал хвост и пустился наутек.
А с вами, мои молодые друзья, мы не должны стать чужими, простите же меня, так же, как раяская Тээле простила Йоозепа Тоотса. Если когда-нибудь захочется поговорить о том, что пережиты большие войны и большие горести, мы продолжим нашу беседу, мои добрые люди.
А пока что – радости и мира вашему дому!
Тарту, 1924.