Чтение онлайн

«Эх, – догадался Егор Степанович, – ему только и надо было троих, а разбередил всех… хитер. Этот отцу пить даст сто раз», – и, повернувшись к жнецам, засмеялся.

– Хе-хе! Утер он вам рыло-то. Утер?

– Молчал бы, старик, – сказала молодайка, крепко зажав руки под мышками.

– А чего молчать? Не достался тебе? А парень-то – сок.

– Молчи, бай, а то песок из тебя посыпется в телегу, тогда лошадь до дому не довезет.

– Зубы-то у тя востры, вертушка, да ведь зря железо грызешь: зубы повыкрошишь, мужики глядеть не будут. А теперь, чай, ты сколько бы за одну ночку взяла? А-кхы!

– Чего, говорю, кобель старый с утра тут сидит и тревожит? Ты уедешь аль нет? – и молодайка позвала: – Федор, а Федор… Вот тут кобель старый…

Из толпы жнецов выделился здоровенный парень. Егор Степанович подобрал ноги, подумал: «Вот еще медведь прется».

Парень подошел к лошади, взял под уздцы, тихо проговорил:

– Валяй отсюда, старик.

– А ты… что? Жена она тебе? Ты что?

– Жена аль не жена, валяй… А не то… Валяй, говорю.

– Не трогай, не трогай! – закричал Егор Степанович, подбирая вожжи. – Не трогай, а то милицию кликну. Милиционер!

– Ого-го!

– Гони, гони, Федор, гони!

– Уйди, – взвизгнул Егор Степанович. – Уйди! Я и сам, я и без вас обойдусь. Хлеб-ат у меня, а не у вас…

Парень вывел лошадь на дорогу, пнул ее в живот. Лошадь шарахнулась и понесла Егора Степановича вдоль улицы.

– Без вас, собаки, обойдусь, – донеслось до жнецов.

– Обойдись-ка!

– Может, сам хлеб с поля на гумно прибежит.

– Пирогами!

Егор Степанович быстро скрылся за кооперативной лавкой: здесь он долго ждал – не подойдут ли новые жнецы, и, когда наступил вечер, отправился в Широкий Буерак. К себе во двор он въехал совсем затемно. Клуни дома не было.

– Псы… сорвались, – ругал он жнецов и тут же подумал: «Так-то оно так, а ведь завтра жать надо. Она, рожь-то, ждать не будет: зерно из колоса на землю сбросит. Кого же вот, кого? Вдову Анчурку Кудеярову – раз, Пчелкину – два… Прийти погоревать – мужик-то, мол, у тебя пропал, как, а?»

Поставив лошадь под сарай, он заглянул к сыну Яшке во двор. У новенького плетня стоял кол. Егор Степанович легонько потянул его и быстро перекинул к себе, спрятал под сараем и побежал к Анчурке. По дороге узнал, что она у Чижика, – завернул к нему. В избу Чижика он вошел, никем не примеченный, стал на пороге и вздыбился старым котом: в углу на сундуке сидела Клуня и вместе со всеми ела мед, облизывая пальцы. Егор Степанович выскочил в сени, а когда мимо него в темноте прошли мужики и бабы, перехватил Клуню, зашипел:

– Дом бросила… Что? Аль медку захотелось? А?

Клуня согнувшись, кинулась по порядку, а Чухляв зло бросил во тьму:

– Медом занимаются… Медовичи…

Кто-то со стороны громко засмеялся, подхватил его выкрик:

– Вот именно, медовичи.

А наутро у церковной ограды красовался намалеванный сажей и фуксином плакат: на плакате стоял мужик, на спине у него надпись: «Огнев». Он протянул пригоршню с медом, к пригоршне лезли мужики и бабы. Позади – другой мужик с надписью: «Яшка Чухляв». Он ведет на поводу лошадей, коров. Под плакатом стихи:

Кто в коммуну пойдет, Тому будет мед. А Яшка Чухляв пройдет, Всех лошадей заберет.

У плаката толпились мужики, смеялись. Первым из артельщиков увидел плакат Степан. Он подошел к ограде, мужики смолкли, а Илья Гурьянов сунул руки в карманы, сказал:

– Намалевали тебя, Степан Харитоныч, здорово.

– Ты и мне медку дай, – Митька Спирин протянул пригоршню. – А то тебе вчера Чижик целый кувшин принес. Что один ешь?

Степан, идя прямо, не сгибаясь, сорвал плакат и свернул в трубочку:

– Медку? Да, пожалуй, придется и тебя накормить медком… И не ври.

– Нет, не вру. Своими гляделками видал… Кувшин целый…

– Врешь ведь!.. Перевинчу я вот тебе голову другим концом – будешь знать…

– А ты чего сорвал? – Илья поднял брови. – Чего срывать-то? Сорвешь еще, успеешь, ну, и дай поглядеть народу. Не заставляй еще раз зря трудиться.

– Правда, – поддержали Илью.

– Чай, не тебе одному глядеть!

– Не для тебя одного рисовано.

– Хо-хо!

– Медовичи! – выкрикнул Илья.

– Тятя, что там? – В окне показалась Стешка; у нее с плеча сползла сорочка, Стешка вздернула ее и правой рукой прикрыла груди.

– Якова разбуди.

– Титьки, титьки покажи отцу-то! – закричал, прячась за Илью, Митька Спирин. – А то меду наелся, теперь титек захотел, а то… – Митька оборвал.

Из мужиков никто не засмеялся, а Маркел Быков, проходя мимо, легонько прогнусил:

– Неположенное, Митрий, брешешь… Срамное.

Илья почесал затылок, промычал:

– Да-а-ам, – и быстро побежал к себе во двор.

За ним потекли мужики.

Степан подошел к окну и сунул Яшке плакат:

– Отыщи непременно маляра этого! Да быстрее. Что? Все страх тебя берет? А ты смелее. Будет, походил овечкой, волком становись.

И, глядя на то, как в раннем утре, поднимая пыль и виляя по колеистым дорогам, заскрипели подводы со жнецами и через гумна тропочками побежали безлошадники, или, как их попросту звали, кувшининки, – Степан тронулся на «Бруски». На «Брусках» у парка, светясь на солнце стальными зубьями, стояли три жатки, а в березняке на сучке висел баран, приготовленный Штыркиным на обед артели.

В это время в сельсовете грудились мужики. Они тихо перешептывались, глядя на сидящего за столом Яшку. Он чего-то ждал, затем развернул плакат:

– Ну, кто этих чертяков нарисовал?

Митька Спирин с улыбкой потянулся к плакату, точно первый раз увидел его:

– Да тут и не чертяки, Яков Егорыч. Тут люди-мыслети.

– Ты мне дурочку не строй, а то оглобли загну – не так запоешь. Ты мне говори: кто нарисовал?

– А откуда я знаю? Вот пристал! Пристал, прости господи, как банный…