Чтение онлайн

У Чухлява дух сперло, точно кто подхватил веревкой под ребра и туго стянул. Кое-как передохнув, хотел крикнуть – угрозой, – получился шип:

– Яшка-а! Суки-и-ин сын!

Смолк говор у плетня… Стешка и Яшка кинулись в сторону и, шлепая ногами по земле, скрылись в темноте. Егор Степанович, покачнувшись, взмахнул руками и пошел по направлению к своему дому. Всю ночь, лежа на полатях, разглаживал дрожащие ноги, стонал.

А наутро запряг пару лошадок, отправился в поле.

«Поглядим, сукин сын, как запоешь… Я те поклонюсь, Дай вот только срок…! Приду, гляди… Ты ушел – другие люди найдутся… С Ильей вот Максимовичем возьмемся, спаримся: Илья, бог даст, на ноги (поднимется… Тогда поглядим».

Илья Максимович упорно стряхивал с себя хворь. Верно, у него по телу пошли чирьи. Они лопались, рядками вскакивали на шее, спине, ногах, зрели маковыми головками.

– Это не беда – чирьи, – говорил он, – от чирья ног не протянешь. Утроба только была бы в порядке. А то ведь утроба ссохлась. Теперь малость расправилась утроба.

Сегодня утром он совсем хорошо почувствовал себя: встал с постели раньше всех, ушел на гумно и у дырявого овина – сам похожий на дырявый овин – присел на гнилом обрубке осины. От осины пахло фельдшером. На углу у риги, около остатков соломы, пыжилась сизая рожь…

Очканом и Илья Максимович заинтересовался.

«Говорят, ко всем лезет, пишет что-то. А что?»

Вспомнил Карасюка, список – сердце забилось.

«Да нет. Кто доказать может: Карасюка и Пчелкина прикончили. Думать об этом не след. На ноги крепче вставать надо, вставать да и другим порядком», – решил Плакущев и поднялся с обрубка осины, посмотрел на дырявый овин.

– Эх, как тебя без хозяйских-то рук размотало, – проговорил он, с присвистом ощерив крупные и желтые зубы. – Ну, теперь, голубок, давай поправляться.

К плетню подбежал Шлёнка. Он за время болезни Ильи Максимовича, таскаясь ежедневно в лес за лыком, проторил дорожку через плакущевское гумно и теперь, подскочив к плетню, уцепился за толстые дубовые колья и замер.

Илья Максимович сдирал с овина гнилую солому, выбрасывал на ток трухлявые перекладины и что-то ворчал. На спине у него, под самотканной рубашкой, ходили лопатки, как концы весел, от него шла испарина, будто от лошади после быстрого бега.

Шлёнка оглянулся. Чтобы попасть в Широкий Буерак, ему теперь надо было с полверсты бежать обратно. Он некоторое время стоял в нерешительности. Затем весь потянулся, как перерубленный червяк.

– Илья Максимыч, здоровенько как ваше? – заговорил он. – Давно не видал тебя. Гляжу – на гумне… Дай, мол, забегу. К тому же, какой-то леший и тропу тут у тебя проторил. Вот башку бы свернуть.

Плакущев выпрямился:

– Здорово, Вася. Лезь уж ко мне. Проторил кто, теперь не сыскать.

– Эко, подлец, плетень-то как размял… ячейщик, чай поди, какой… коммунист. – И Шлёнка перемахнул через плетень, затем подергал, колыхая плетень, за колья и еще больше удивился, глядя на Плакущева: – Как хворь-то тебя скрутила. А ба-а!

– Насилу пот телом пошел, – Илья Максимович показал на мокрое пятно под мышкой.

Шлёнка опустился на корточки рядом с Плакущевым, вынул из кармана две папироски.

– Курни-ка: помогает.

– Да ведь не курю я, – Плакущев заулыбался, неумело вертя в руках папироску.

Дым от двух папиросок поплыл прозрачными струйками и, цепляясь за стенки риги, за вихры соломенной крыши, таял.

– Откуда достал сигарочки эти? – поинтересовался Плакущев.

– Да этот, очкан, дал. Вчера в совет пришел и мне – с десяток.

«Ну, врешь. Выцыганил, поди-ка», – подумал Илья Максимович.

– Тебе, говорит, – продолжал Шлёнка, бахвалясь, – тебе, говорит, этим дерьмом… Знаешь-ка, наш табак дерьмом зовет… Тебе, слышь, это дерьмо курить не полагается, потому ты есть как передовая беднота. Кури вот папиросы. Понимаешь, Илья Максимыч? Оказывается, нынче власть курс взяла на нашего брата, – подчеркнул он, чтобы припугнуть Плакущева.

– Да кто он есть? Скажи на милость, – спросил Плакущев.

– Тебе только одному… Держи, смотри, за зубами. Из губернии этот человек есть… всей губернией командывает. Да вот он идет.

– А-а-а, – баском пустил Илья Максимович.

Очкастый человек (ответственный секретарь губкома, а по другому Александр Яковлевич Жарков, – бывший учитель) рано утром обошел широковские поля, а оттуда завернул на яр за гумнами.

Перейдя каменистую ложбину, он увидел на гумне у риги Плакущева. Обрадовался. Быстро пересек загон с картофелем… За плетнем мелькнули плечи Шлёнки, а от риги навстречу поднялся Илья Максимович.

– Здравствуйте, – сказал Жарков и запнулся, – Максим Ильич, кажется?

– Илья Максимович… Здравствуйте, – с присвистом, сдерживая дрожь, поздоровался 'Плакущев. – В наши края понаведались? Посмотреть, значит, как мы тараканами в темном углу возимся.

Может быть, потому, что кочкастое широковское поле вселило уже в Жаркова гнетущее чувство, слова Плакущева как-то обрадовали его. Он еще раз, не выпуская, крепко пожал его руку.

– Ну, как живешь, Илья Максимович? Слыхал – тебя Карасюк потрепал? Как бороду-то выдрал!..

– О бороде смолкни, – Плакущев нахмурился. – Голова уцелела – ладно. А живу ничего… Ни хорошо, ни плохо.

– Жалко, чай, участок-то отобрали?

– Ты на смех, что ль, аль что спрашиваешь?

– Ну, что ты!..

Швыряя ногой гнилую труху, Илья Максимович некоторое время молчал, затем глубоко вздохнул и глянул через плечо Жаркова.

– Жалко? Знамо, жалко. Вот с тебя рубаху сымут – не жалко тебе? А-а-а-а! То-то вот оно и есть… Да что делать? На рожон не полезешь. Раз народ своего захотел – тут не ерепенься.