Брусилов
Шрифт:
Неожиданно выпрямившись, он обернулся и, меняя тон, сказал, обращаясь к Игорю:
— Ну, Смолич, спасибо! Ты спас мой план! Если бы штабс-капитан Смолич вовремя не навел справки об этом молодце Макарове, я должен был бы отказаться от задуманного плана, — обратился Алексей Алексеевич к Сухомлину. — Все корпусные оперативные сводки утверждали, что на участке вдоль реки Горынь сосредоточены превосходящие силы противника и наступать здесь рискованно. Макаров своей разведкой и лихой атакой свел на нет и опорочил вчистую всю бухгалтерию господ операторов! А мы едва не похоронили его, а с ним все наше наступление! Позор!
Игорь, красный, счастливый, глубоко передохнул, начал было фразу: «Рад стараться…», но его перебили:
— Итак, господа, свяжитесь с Зайончковским, обеспечьте ему скорейшую переброску и... спать. Завтра у нас дел по уши. Покойной ночи!
Брусилов попросил вестового подать ему чаю покрепче и обратился к Игорю:
— А ты садись. Поговорим... извини меня, буду писать, но это мне не помешает... привычно.
Он придвинул кресло к столу, взял листок чистой бумаги, обмакнул перо в чернила. Игорь бесшумно опустился на стул у дальнего края стола.
VIII
— В первых числах мая, — начал Брусилов замедленно и тихо,— я получил письмо от Василия... от Похвистнева... я уже говорил, кажется... «Предсмертную волю» — так было написано. Он уверен был, что не выйдет целым из боя... (Длительная пауза, но перо не движется по бумаге, взгляд ушел за светлый круг настольной лампы.) Признаться, я верю в предчувствия... в иные минуты к человеку приходит... (Пауза, глаза опустились на бумагу, перо бежит по ней.) В этом письме написано было о тебе.
Игорь подобрал под стул ноги, сжался.
— Он просил меня как товарища, которому верит, обратить на тебя внимание... взять к себе на службу после его смерти. Не станем разбираться, почему именно он нашел нужным просить меня об этом. В свое время я задал себе этот вопрос и пришел к выводу...
Снова томительное молчание.
— ...что в этой просьбе я отказать ему не имею оснований. В конце концов,— Алексей Алексеевич оглянулся на Игоря с добродушной и вместе лукавой улыбкой,— у каждого родителя своя фантазия!
На этот раз тишина не нарушалась очень долго. Брусилов углубился в письмо. Игорю показалось даже, что разговор закончен. Хватит с него и того, что сказано. Причина вызова ясна: живи у меня и учись. Эта мысль не задела самолюбия... но ему не разрешали встать и уйти. Может быть, о нем забыли?
Брусилов закончил письмо. Подписал его, пристукнул пресс-папье, запечатал в конверт, но адреса не поставил, Откинувшись на спинку кресла, опершись ладонями о край стола, он смотрел перед собою на карту, прищурясь, точно припоминал, что еще нужно сделать...
— Честно говоря,— неожиданно раздался его голос,— я не был уверен, что ты мне нужен. Да и я тебе также... Особенно после твоей поездки в Петроград и всего прочего... Кто тебя направил к Кутепову?
Острый взгляд, резкий поворот головы.
— Коновницын,— бормочет Игорь.
Брусилов закрывает глаза, морщины у переносицы и под усами глубже, губы плотно сжаты и — сквозь стиснутые зубы:
— Сволочь!
Это слово точно снимает тень с его лица, глаза снова глядят строго, но ясно, морщины разглаживаются.
— Ты хорошо сделал, что уехал.— И с нескрываемым презрением: — Они и меня тоже... пытались...
Усмешка переходит в грустную улыбку. Он покачивает головой.
— Как у нас все... набекрень... А причины твоей поездки в Петроград?
Теперь он не смотрит на Игоря, но слушает внимательно.
— Я думал... мне казалось, что это единственный выход, что убийство Распутина — наш долг перед народом, которого...
Его перебивают так решительно и твердо, точно говорят: «Довольно болтать глупости».
— Народ на войне. Здесь. Не там... с этими...
И тотчас же становится ясно, что раскрываться перед этим человеком незачем.
— Надо прислушаться здесь. Здесь! — Брусилов стучит согнутым пальцем по карте, голос его тих.— Здесь ты услышишь, как бьется сердце армии... Оно бьется ровно. И разум ясен, и рука сильна. Она ударит, когда надо. Наше дело помочь опытом и знанием своего ремесла. А не решать по-своему. Не суетиться без толку. Только с чистыми руками и чистой совестью можно руководить армиями, вести людей к победе. Послать человека на смерть... для этого нужно верить, что так велит честь народа. Верить и знать. А чтобы знать—надо слушать.
Он взял конверт с запечатанным письмом, надписал на нем адрес и протянул письмо Игорю:
— На вот... Выедешь сейчас же. Направление тебе дадут. Передашь лично в руки комкору-тридцать — Зайончковскому. И останешься там до конца задачи! Распоряжайся собой как знаешь. С Богом!
IX
Еще не доехав до Степани, Игорь уже знал, что войска Стельницкого стойко выдерживают натиск врага, что ополченцы, двинутые из вагонов прямо в бой, не отстают от испытанных солдат.
— Мужички, мужички, а тоже охулки на руку не положат, пятки маслом не мажут,— отзывались о них встречные раненые из 4-й стрелковой
И похвала эта звучала как убеждение в собственной силе.
По тому неуловимому для глаза, но достигающему до искушенного войною слуха особому бойкому движению по дорогам в прифронтовой полосе, по интонации голосов, выкрикивающих все те же ругательства, по шмяку и хлюпанью сотен ног, завязающих в осенней грязи, но не замедляющих шага, по торопливому, без видимой нужды, гону тачанок, провиантских фур, штабных машин – можно было безошибочно угадать, что дела на фронте идут хорошо и, главное, что все верят в то, что не могут не идти хорошо. Это ощущение дающегося в руки успеха, сознание, что дело спорится, проглядывало во всем.