Бремя
Шрифт:
Воля же Пославшего Меня Отца есть та, чтобы из того, что Он мне дал, ничего не погубить, но все воскресить в последний день.
Воля Пославшего Меня есть та, чтобы всякий видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную; и Я воскрешу его в последний день...».
* * *
В искристых просветах кленовых веток очерчивался и глянцевой зеленью вспыхивал каждый листик; на круглых полотнах стволов рельефно проступали знаки и символы — прошлое, будущее и настоящее соединялись в них в полуземную тайнопись. Прохлада аллеи и внутренний жар сердца странно сочетались.
Уже у самой церкви она остановилась, почувствовав смятение и внезапный голод, сильную жажду, помутнение зрения — властный приступ сопротивления.
Она переборола его. Не вернуться же с полдороги, отказавшись от шанса — поразительного, тревожного, и в то же время неотступно желанного, как поразителен, тревожен и желанен все объясняющий на земле совершенный небесный рай.
Исповедь стала внутренней необходимостью, задавить которую было теперь невозможно. Произнести раскаяние, где грех будет наконец назван по имени — в этом она искала спасения, и прежде всего спасения от самой себя, от телесного и душевного беспорядка, доведшего ее почти до краха. Ей хотелось вычистить весь этот сор в виде жалости к себе, больших и мелких обид, неопределенной тоски и многого другого, что мешало дышать и жить.
Исповедник, отец Михаил — будто воскресший священник из детства: худощавый, маленького роста, подвижный, серебристая бородка клинышком-крылышком так и развевается, когда он быстро семенит по храму, — приветствовал улыбкой, мягко отражавшейся в озерках глаз. Во всем облике, в точности, как у матушки Агафии — чуткая готовность к переходу, решающему отбытию, что может случиться со дня на день, с часу на час — жизнь на грани вечности.
Готова и Ванесса сегодня...
— Поплачь, поплачь, милая, — ласково приговаривал батюшка и, как ребенка, гладил Нессу по руке. — Нужна водичка твоему садику. Тогда он пуще зацветет...
И выплакавшись, собравшись с духом, она все-таки произнесла:
«Господи, согрешила в чадоубийстве,
двоемужестве,
прелюбодеянии,
в гордости,
осуждении,
во лжи,
в зависти,
ревности,
злобе,
унынии...
Страшны мои грехи пред Тобой, Господи! Кто согрешил когда-либо, как я, какого срама не содеяла, каким только злом не осквернилась, но с раскаянным сердцем пришла к Тебе. Прости меня, окаменевшую, сожженную совестью...».
* * *
Возвращалась Несса домой одна. Матушка осталась в монастыре по делам. Кленовая аллея, сомкнув купы, уже понемногу засыпала. Вдали темной полосой тянулся лес и странно волновал, Ванессе неудержимо захотелось пойти туда и проверить, было ли недавнее видение всего лишь тонким сном или чем-то большим... явлением иного измерения, в которое она соскользнула с такой поразительной очевидностью. Какое-то время даже стояла в раздумье. Из-за развилки вывернула легковая машина и поравнялась с ней.
— Вас подвезти? — спросила женщина, сидящая за рулем.
— Спасибо, я пройдусь, мне совсем недалеко, — ответила Несса.
— Нам по пути. И дождь накрапывает, промокните...
Голос звучал дружелюбно, чуть ли не упрашивающе.
— Спасибо, — поблагодарила Ванесса, было неудобно отказываться.— Вообще-то я люблю гулять под дождем, — сказала она, все же усаживаясь на переднее сиденье.
— Я тоже. Ничто так не смывает грязь, как вода с неба.
Несса внимательно посмотрела на женщину. Лицо ее показалось очень знакомым, будто совсем недавно они где-то встречались: короткие, каштановые волосы, аккуратно зачесанные назад, высокие, чуть впавшие скулы, но особенно взгляд — серый, рассеянный, скрывающий какую-то заботу или душевную травму и пребывающий в неожиданном диссонансе с общим выражением, на первый взгляд даже счастливым.
— Меня зовут Эмма, а вас... Ванесса, так? Мы ведь знакомы, припоминаете? — прозвучало будто и не рядом, а эхом, издалека.
У Нессы сильно забилось сердце. Возможно ли? Эмма, та самая Эмма из удивительного сна!
«Господи, помилуй!» — произнесла Несса про себя, а вслух сказала:
— Конечно, хорошо помню, — помолчала, обдумывая важную мысль, — мы ведь не случайно встретились тогда в таком месте.
Эмма взглянула на Нессу недоуменно, но потом будто что-то преодолела в себе, будто переломила, и черты переменились, поверхностная счастливость улетучилась, уступив глубокой печали — настоящему ее состоянию. Она опустила голову и повторила несколько раз:
— Я знала, как я могла об этом знать? Но я знала, знала...
— О чем? О чем вы знали? — спросила Несса, почему-то беспокоясь.
— О том, что вы... что я... что горе у нас одно. Я женщин таких, как мы с вами, чувствую. Понимаете, чувствую, когда их вижу... что-то у нас всех есть общее, как клеймо скрытое или болезнь... Как бы мы ни старались быть нормальными, мы уже никогда не сможем быть нормальными. Я годами толком не спала и много размышляла об этом. Мы вроде и живем, как другие, но прячем главное: смеемся, а внутри плачем, идем ногами, а хочется на коленях ползти.
Несса слушала трагическую историю Эммы о том, как загубила она свое дитя из страха потерять любимого и как потом он, ею любимый, все же ушел к другой и даже стал отцом двоих малышей, и Нессе хотелось найти слова утешения, но ничего не нашлось, потому что, утешая Эмму, она бы стала утешать себя, а она уже отказалась от самоутешения раз и навсегда. Лишь положила руку ей на плечо...
Прогремел гром, и длинная, заряженная колоссальной энергией молния неистово вспыхнула, воспламенив широкое небо, разрезала его — блеск, жжение, мгновенный жар, пожар! — казалось, и земля, содрогнувшись, тоже треснула, раскололась на части: когда теперь затянутся ее раны...
Безумствовал, летел ливень и не кончался: уже сполна омылись клены в аллее, монастырь, часовня, пустынная дорога, на обочине которой долго стоял маленький автомобиль с двумя объятыми одним горем женщинами, и дивный лес вдали со старой елью в самом сердце, трепетно ожидающий утра и прибытия неутомимой голубиной почты...
Потом выяснилось, что накануне отъезда Нессы в Нью-Йорк Эмма приходила в монастырский магазинчик, и Ванесса помогла ей выбрать икону — Божья Матерь держит на руках Сына Бога, а внизу волхвы, принесшие дары, застыли в благоговейном поклоне (редкая, необыкновенная икона, висевшая, помнится, когда-то, — а может, и до сих пор там — над кроватью Деда, подарок любящей Вассы). Тогда они и познакомились.