Чтение онлайн

Я попытался подсластить пилюлю.

— Помню, как же. Я еще писал восторженные статьи о «Великом вожде и учителе Джеке Строу», нашем Джеке-Соломинке, — произнес я. — Если не ошибаюсь, журнал назывался «Письмо-бомба».

— Да, ты был форменный маоист! — ухмыльнулся Хейден.

Все это, конечно, полная чушь. Признаться, меня беспокоило другое: вдруг мы с ним исчерпаем все темы и ненароком вспомним о Деборе. Мне очень не хотелось спустя столько лет вновь прибегать к старой лжи. Поэтому я громогласно осведомился:

— А что за хрень такая случилась с Джеком? Он что-то принимал?

— Если не ошибаюсь, мы встретились здесь, чтобы поговорить о тебе, — ушел от ответа Хейден.

За долгие годы, проведенные на ниве служения обществу, Ной Хейден был вознагражден постом управленца среднего звена в департаменте международного развития. Как государственный чиновник он имел впечатляющий список «интересов» в том, что касалось оказания гуманитарной помощи новым лейбористским кабинетом. Мне не надо было объяснять, чем мой старый знакомый занимается в Малави. Третий Этаж МИ-5 желал иметь здесь своего человека, который держал бы меня на коротком поводке. Ной Хейден идеально подходил на эту роль.

Он прибыл сюда, чтобы нейтрализовать меня. По крайней мере сделать вид, что он меня обезвредил. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что я пошел на встречу взбудораженным и, стиснув зубы, вынужден был терпеть самодовольство Хейдена, его куцые убеждения, его чиновничью непогрешимость относительно того, что дурно, а что хорошо.

В моем представлении Мозамбик сначала выстоял против Родезии, затем Южной Африки, устоял против льстивых уговоров капиталистов и коммунистов, и что? Страна утратила независимость, попав под гнет горстки западных неправительственных организаций. Последние контролировали каждый шаг правительства, шантажируя его недопоставками гуманитарной помощи. В портовом районе Бейры международные организации по дешевке скупали городскую недвижимость. Сидя за высокими заборами своих надежно охраняемых домов, скандинавские инженеры потягивали импортное пиво, равнодушно посматривая на наши беды.

Хотя ФРЕЛИМО после окончания гражданской войны удалось удержать власть, несчастья сильно подточили монолитный фундамент этой организации. Под нажимом Международного банка ей пришлось отложить до лучших времен введение всеобщего бесплатного образования. Марксизм-ленинизм был забыт. Тем временем в Мапуту стараниями специального представительства ООН по помощи Мозамбику местная экономика возродилась настолько, что дочери знаменитых уличных проституток Лоренсу-Маркиша, двенадцати-пятнадцатилетние девчушки, заняли места своих матерей на главном городском променаде. Когда я наконец-то стряхнул с себя оцепенение и критическими глазами посмотрел на то, во что превратилась ставшая мне второй родиной страна, то понял, какой род деятельности мне избрать.

Из выбитого окна своей квартирки на десятом этаже я месяц за месяцем наблюдал, как один за другим мои бывшие коллеги из числа сочувствующих отказываются от мечты Каталайо о независимости страны, променяв старые привязанности на презренные должности в международных организациях. Я не был готов прогибаться перед кем-либо, однако понимал, что в системе образования ловить больше нечего. Не видел я себе места и на государственной службе.

Первыми, кого мы с Ником Джинксом переправили в Европу, были семьи, лишившиеся крыши над головой после того, как Международный банк настоял на денационализации рынка жилья.

Зашоренность Хейдена мешала ему вникнуть в суть того, чем я занимаюсь, и он не скрывал неудовольствия по поводу моей деятельности.

— И что ты мне скажешь?

— О чем ты? — ответил я, намеренно поддразнивая его.

— Ты сам знаешь.

— Извини, — улыбнулся я. — Не совсем понимаю, о чем речь.

У Хейдена было уже заготовлено «алиби», призванное объяснить нашу якобы случайную встречу, и когда прямой подход не возымел цели, он повел меня по более живописному пути.

— Британский МИД обеспокоен усилением конголезской мафии. Только не говори, будто ты не знаешь, что у них тут концессии на автобусные перевозки.

— Первый раз слышу, — пожал я плечами.

— Но ты же с ними сотрудничаешь, — улыбнулся Хейден.

Я устал слышать, что моя работа задевает лучшие чувства людей вроде Ноя Хейдена. Чем, по их мнению, я должен заниматься? Торговать наркотиками? Бриллиантами? Слоновой костью? Африканские экспортные рынки были опустошены настолько, что люди остались, пожалуй, последним товаром.

Торговля людьми? Вероятно, по мнению Хейдена я презренный предатель, перерожденец, променявший приверженность ФРЕЛИМО и былые идеалы на подозрительный источник дохода. Он отказывался понять, почему я так враждебно настроен против гуманитарной помощи, чему он, наоборот, призван всячески содействовать. Против чего я так яростно выступаю? Истина состояла в том, что я по-прежнему боролся за те вещи, которые в свое время активно отстаивал Каталайо, — освобождение от колониального ига, свободу и самоопределение страны. И плевать, что половина ФРЕЛИМО выбросила белый флаг капитуляции. Хейден даже не знал, как на это реагировать. Ведь если в душе я остался верен идеалам шестидесятых, то как это увязать с моей финансовой состоятельностью, деловыми разъездами между моим домом в Бейре, Мапуту и северной столицей, Нампулой? А вояжи в другие государства — Кению, Нигерию, Мали, нефтяные страны Ближнего Востока? Или давайте посмотрим на проблему с другой стороны: как может приверженец радикальных политических принципов сегодня поставлять пятилетних жокеев для забегов верблюдов арабским шейхам, а завтра поспешно отправлять холодильные ящики с донорскими почками на самолете в клинику для толстосумов в Ботсване? Конечно же, Хейден не понимал меня. Он считал, что преступления и политика — вещи несовместные.

Ему было приятно порисоваться передо мной. (Легко могу представить себе его дом: кубки за победы в матчах по крикету на каминной доске, почетные свидетельства в рамках на стенах ванной комнаты.) Хейдену льстило, что он, изучая скрупулезно подготовленные ЦРУ альманахи и бог знает какие еще скучные официальные источники, располагает сведениями, которые, оказывается, мне неизвестны. В свои пятьдесят с лишним Ной Хейден оставался все тем же щенком, всегда готовым лизать чьи-то пятки в надежде, что его погладят. Был ли он опасен? Разумеется: как человек, которым манипулируют другие люди; как человек, чьи действия сами по себе невинны в отличие от последствий, к которым они приводят. Такой человек непредсказуем.

Мимо нашего столика прошел официант. Хейден жестом подозвал его и вернул обратно тарелку, на которой лежал сандвич со стейком.

— Вы не могли бы забрать это? Мясо немного недожарено. Спасибо.

В этом году Конференция по развитию Южной Африки (КРЮА) — главное политическое событие в регионе — проводится в маленькой, бедной, апатичной Малави. Привычный ритм жизни нарушен. Повсюду кипит бурная деятельность. Для участников конференции выпущены специальные автомобильные номера. Во всех банках страны организованы особые окошки КРЮА, они круглые сутки открыты для желающих обменять иностранную валюту на местные дензнаки. Над улицами барражируют полицейские и армейские вертолеты, отслеживая перемещение государственных деятелей из аэропорта в город. Армейские блокпосты перекрыли все въезды и выезды на улицах главных городов. Единственную карусель Блантиры украсили рождественскими гирляндами. Люди в оранжевых робах день и ночь занимаются обустройством улиц — засыпают песком выбоины и ямы. Сотни уличных торговцев выгнали с глаз подальше на заброшенный стадион.

И вот мы сидим в ресторане и пьем джин с тоником в стране, где продолжительность жизни едва дотягивает до тридцати пяти лет, а правительство проголосовало за то, чтобы бывшего диктатора похоронить в золотом гробу. А Ной Хейден готов в любую минуту завести разговор о правах человека.

— Главная твоя беда, Саул, — произнес он, — в том, что ты политизирован лишь в той степени, какая оправдывает твой цинизм.

Я непонимающе посмотрел на него.

— Представляю, — продолжал мой собеседник, — как ты говоришь себе: «Им будет лучше там, куда они едут, чем здесь!»