Братья
Шрифт:
— Снимайте покороче! — сказал он.
— Как покороче? — спросил Владик. — А если я крышу детдома хочу закрутить, как Урусевский свои березы?
— Научил на свою голову! — засмеялся Академыч. — Ну что же, валяй, закручивай, только так, чтобы через эту летящую незнамо для чего крышу я бы весь детдом почувствовал и увидел. А для этого ты каждый кадрик оправдать должен. Валяй.
Дня через три, посмотрев отснятый материал, Владик со слезами на глазах выбросил из фильма все свои «шедевры»: летящие деревья, падающие крыши и длинные проходы. Остались смешные и нелепые кадры: какой-то малыш, ковыряющий в носу, Бегемот, удирающий с физзарядки, Кит, почему-то стоящий на голове и дрыгающий ногами, груда грязных тарелок в столовой. Все это казалось глупостью, не стоящей внимания, но Аркашка стал с жаром убеждать Владика, что фильм все-таки получился, хотя и не в духе Филлини, зато в духе комедий Гайдая!
— Это только кажется, что не получилось! — кричал Бегемот. — Чует мое сердце: тут песня нужна! Чтоб серьезная была и в то же время смешная! И чтоб все в ней было, вся наша жизнь!
— Где же ты такую песню возьмешь? — думая о своем, без всякого интереса спросил Владик.
— Сами сочиним, — уверенно сказал Кит.
— Как это сами? — не понял Владик.
— А так! — сказал Бегемот. — Начнем хотя бы с названия фильма: «Детский дом». Вот тебе и первая строчка!
— Ничего себе строчка! — засмеялся Владик. — Да таких строчек на каждом углу, прямо на стенках, столько напечатано, что и сочинять ничего не надо: продовольственный магазин, парикмахерская! Нет, Аркашка, стихи — это совсем другое. «Послушайте! Ведь если звезды зажигают…»
— Маяковского и я знаю, — перебил его Аркашка. — ты бы еще Пушкина вспомнил: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный!» Это же шедевры. А для песни шедевры не требуются. Бом! Бом! Бом! Тара-та-ра-ди-ди-ди! Бом! Бом! Бом! — пропел он, постукивая костяшками пальцев по крышке стола. — Детский дом! И где бы мы ни были. Детский дом! И где бы мы ни плыли. Детский дом!
Аркашка долго мучился с первыми строчками. Получалась какая-то глупость. Кто, куда и зачем плывет — неизвестно.
— Бегамотик, сказала Светка, — а что если спеть так: «Детский дом! И где бы мы ни будем, детский дом, тебя мы не забудем, детский дом!»
— Ты по ночам нам снишься, детский дом! — неожиданно добавил Кит, и все засмеялись.
— Ой, ребята, какие мы все молодцы, — тихо-тихо сказала Светка.
Прежде сочинять первый куплет будущей песни решили еще раз просмотреть весь фильм.
— Все ясно! — закричал Аркашка. — Сначала идет панорама города, потом детского дома! Значит, первые строчки будут такие:
Городок наш невелик, Детский дом там в нем стоит!— Ребятишек полный дом! — добавила раскрасневшаяся Светка.
— Дружно, весело живем! — выкрикнул Кит, и все опять засмеялись. Уж очень Кит настаивал на дружбе и веселье.
Дальше пошло легче. Когда на экране появилась чья-то заспанная фигура, родились такие строчки:
Просыпаюсь ровно в семь, Одеваюсь не совсем!На кадр, где Бегемот удирает с физзарядки, а Кит стоит на голове и дрыгает ногами:
На зарядку я плетусь, Завтракать бегом несусь!Последний куплет появился на свет почти мгновенно:
Вкусно мы всегда едим, Поваров благодарим. Но в последующий час Разыщи, попробуй нас!Песню тут же разучили, спели несколько раз и записали на диск. Так был спасен фильм. Через час после премьеры фильма песню распевал весь детдом:
Детский дом! И где бы мы ни будем, — Детский дом! Тебя мы не забудем, Детский дом! Ты по ночам нам снишься, Детский дом!Все говорили о песне — о фильме никто и не вспомнил.
«Катитесь вы со своими фильмами, — думал Владик, — проживу и без вас! Подумаешь, фильмы!»
Он долго в одиночестве бродил по городу, от нечего делать заглянул в промтоварный магазин. Сумочку эту заметил сразу, она торчала углом из потертой хозяйственной кошелки. В магазине было людно, и на широком канцелярском столе, у входа в отдел, как это бывает в деревнях и маленьких, богом забытых, городках, стояли сетки с продуктами, портфели, даже новый чемодан с блестящими замочками, но его внимание привлекла именно эта сумочка.
«Разиня, — подумал он о хозяйке, — кто же так оставляет деньги? Тут и не хочешь, а стянешь».
Потолкался у прилавков и сам не заметил, как вновь оказался у стола с сумочкой.
«На черта она мне сдалась, — сдерживал он себя, — может, и нет в ней ничего? А если есть? Тогда Светку можно целый месяц в кино водить и на шоколад хватит. Ведь никто даже не спросил тогда, на какие шиши я вином Бегемотика с Китом угощал. Так и теперь. Кому какое дело, откуда у меня денежки заводятся! Может, от сырости. А чё? Ну и дурак ты, Владя! — вдруг сказал он сам себе. — Ведь загребут — и пикнуть не успеешь. На хрена тебе этот велосипед? Поиграл и будет. Дуй, Владя, отсюда и не оглядывайся!»
Он повернулся, чтобы уйти, но рука сама, помимо воли, потянулась к сумочке. Владик мгновенно вспотел. Оглянулся. Никто ничего не заметил. Стараясь не спешить, вышел, осторожно прикрыв дверь и быстро свернул за угол. Только оказавшись за квартал от магазина, на пустыре, немного успокоился, но пальцы дрожали, и сердце стучало часто-часто.
«Выбросить, что ли? — мелькнула испуганная мысль, и он даже размахнулся, примериваясь забросить сумочку в густую крапиву, в изобилии росшую на пустыре. Но тут же опустил руку. «Чё это я сумочкой размахался? — насмешливо подумал он. — Выбросить хотел? Сначала загляни, а потом и размахивайся!».
Не спеша раскрыл сумочку, вытащил паспорт. На него глянуло с фотографии некрасивое и немолодое лицо детдомовской прачки Анны Ивановны. Владик знал: прачка вкалывает за копеечные деньги, выстирывая все детдомовское бельишко. Рассказывали: сколько раз она грозила уволиться и не уходила. Что ее здесь держит? Этого Владик не мог понять. В сумочке, кроме паспорта, лежало еще рублей тридцать. Владик торопливо смял их в комок и сунул в карман. Паспорт — в сумочку. Все! Хана! Пора из этих мест «делать ноги», и чем быстрее, тем лучше! Наверняка возле промтоварки уже крутится «мент» с овчаркой. Сумочку в крапиву — и айда!