Чтение онлайн

С минуты на минуту может появиться Доппель. Не надо себя обманывать. Что ж она сидит здесь одна?…

Гертруда Иоганновна прислушалась. Даже обычной возни не слышно, притихли мальчишки… Надо поговорить с Паулем. На всякий случай. Она была уверена, что Доппель будет вечером в ресторане. И заряд заложен поближе к его постоянному столику. Поэтому не тревожилась всерьез. Как-то не верилось, что Пауля и в самом деле могут увезти…

Оттянуть бы отъезд до вечера!

И Шанце не идет утверждать меню. Значит, "водопроводчик" еще не появился.

Гертруда Иоганновна поднялась с низенькой кушетки, приоткрыла дверь в спальню.

Мальчики сидели на коврике возле кровати и тихо о чем-то разговаривали. Рядом растянулся Киндер, он поднял голову и хлопнул несколько раз по полу хвостом.

– Пауль, мне надо с тобой поговорить.

– С одним?

– Да. Петер, прогуляй Киндера во дворе.

– Он уже гулял.

– Пусть еще погуляет.

Братья переглянулись. Это что-то новое, обычно попадало сразу обоим. Петр поднялся с коврика.

– Идем, Киндер, гулять.

Пес вскочил и завертел хвостом: что может быть приятней внеочередной прогулки!

Павел тоже стал подыматься.

– Сиди, - махнула рукой Гертруда Иоганновна.

Когда Петр с Киндером ушли, она опустилась рядом с Павлом на коврик, посмотрела на сына внимательно, словно хотела разглядеть вблизи и запомнить.

Павла насторожил ее взгляд, он уловил в нем и ласку, и печаль, и боль. Сердце сжалось.

– Плохо дело, Павка, - тихо сказала Гертруда Иоганновна по-русски.
– Минута через минуту придет Доппель.

– Я спрячусь.

Она медленно покачала головой.

– Они будут находить тебя. И будет только хуже.

– Я не здесь спрячусь. В городе.

– Сегодня отсюда нет выхода. Даже для меня. Гравес засадил нас в мышеловку.
– Она протянула руку, ласково откинула волосы Павла со лба.
– Ошень может стать, что тебе будет ехать в Берлин.

Он прижался щекой к теплой маленькой руке.

– Я не хочу, мама!

– И я не хочу. Война. Она разбрасовывает людей.
– Гертруда Иоганновна тяжко вздохнула и перешла на немецкий. То, что она хотела сказать сыну, казалось ей очень важным и русского могло не хватить: - Тебе пятнадцать лет, Пауль. Ты почти мужчина… Берлин - это не только Гитлер, наци. Мой папа, твой дед, тоже берлинец. И я родилась в Берлине. Сейчас там все в угаре от побед. Если смотреть на солнце, как бы слепнешь. Отведешь глаза и - ничего кругом, сплошное пятно. Потом слепота проходит. Нужно, чтобы немцы терпели поражения. Как под Москвой. Чтобы солнце победы погасло. И тогда к ним вернется зрение и они увидят, что натворили. Только ты не думай, что я хочу оправдать их. Если тебе придется уехать с Доппелем… - голос ее прервался, не хватило дыхания. Она замолчала. Справилась со спазмом в горле: - Тебе будут вбивать в голову, что ты приехал на Родину. О-о, они умеют выбивать твои мысли и вбивать свои! Соглашайся с ними. Но где бы ты ни был и что бы с тобой ни случилось, никогда не забывай, что Родина твоя - здесь, эта земля - твоя Родина. Они будут внушать тебе, что ты - немец. Соглашайся. Но помни, что ты - русский. Весь их великий рейх держится на обмане. На большом, когда обманывают целые народы и весь мир, и на маленьком, когда обманывают людей и обманывают самих себя. Так обмани их, Пауль. Понимаешь, мальчик? Всю жизнь я учила вас быть правдивыми. А теперь говорю - обмани. Как я их обманываю, сынок. Они уверены, что я - Гертруда Копф, а я - Гертруда Лужина.

– Я знаю, мама, - шепнул Павел.

– Если тебе придется вмешиваться в какие-нибудь события, подумай сначала, кому от этого будет хорошо, а кому плохо. И поступай по своей совести. Мы все сейчас на войне. Посторонних нет. И еще… Этого никто не должен знать, Пауль. И я не должна тебе этого говорить, но… Тебе будет легче там, на чужбине, если ты будешь знать правду. Наш папа - жив.

– Жив?
– Павел поднялся на колени и посмотрел на мать долгим удивленным взглядом.
– Кто тебе сказал?

– Не важно. Важно, что он жив.

– А… а как же газета?

– Фальшивка. Я же говорила, что весь рейх держится на обмане.

– Значит, он не Герой?

– Герой. Настоящий Герой. Они прибавили только одно слово: "посмертно". Они хотели убить его в нас.

– А Петя знает?

– Узнает в свое время. И они не знают, что мы с тобой знаем правду.

Павел ничем не проявил радости, и Гертруда Иоганновна опечалилась.

Но она понимала, что отец для него был далеко, дрался с фашистами, погиб под Москвой, мальчики пережили его гибель и смирились с ней, привыкли считать отца погибшим. В их возрасте быстро стираются и горе и радости. И хоть они и повзрослели за этот страшный горький год, узнали и увидели такое, чего другим не выпадет и за всю жизнь, все-таки они - дети. Она верила: пройдет время, Павел поймет сердцем, что Иван жив. И там, в Германии, среди коричневых и черных волков, ему легче будет выжить, потому что он будет знать, что отец с боями идет к нему, его отец, Герой Советского Союза Иван Лужин. Нельзя, чтобы мальчик на чужбине ощущал себя сиротой.

Гертруда Иоганновна взяла голову сына обеими руками, и долго молча смотрели они друг другу в глаза, стоя на коленях друг против друга. Со стороны могло показаться, что маленькая светловолосая женщина и долговязый белобрысый подросток совершают, какой-то странный молитвенный обряд.

Так и показалось появившимся в дверях доктору Доппелю и штурмбанфюреру Гравесу.

Машина сразу от шлагбаума набрала скорость. Переднее стекло было поднято, боковые опущены. В салон с однотонным свистом врывался наружный воздух, но прохлады не приносил.

Справа мелькали деревянные телеграфные столбы. Провода между белыми, как цветы ландыша, изоляторами сильно провисали: то никли к земле, то взмывали в густое голубое небо, тянулись, тянулись, и от мотания проводов вверх-вниз начинало рябить в глазах.

Впереди, между голов шофера и сидевшего с ним рядом Отто, текла навстречу серая широкая лента шоссе. У горизонта она мокро блестела и переливалась, словно там прошел дождь.

Машину иногда встряхивало на неприметных ухабах. Павла подбрасывало чуть не до крыши, какое-то мгновение он чувствовал себя беспомощно висящим в воздухе, и от этого в желудке становилось пусто. Но тотчас тело вжимало обратно в мягкое кожаное сиденье. Пахло кожей, незнакомыми духами, дорогим табаком. Горячий ветер никак не мог выдуть этот чужой запах.

Рядом, закрыв глаза, покачивался на сиденье доктор Доппель, в светло-сером костюме с чуть приподнятыми плечами, в белой рубашке с жестким воротником, стянутым полосатым галстуком. Несмотря на жару, он не позволил себе расстегнуть даже пуговку у ворота. За все время, что они мчатся по бесконечному шоссе, не произнес ни слова. Только когда машину встряхивало, доктор открывал глаза, смотрел мгновение безучастным взглядом прямо перед собой и снова закрывал их. На Павла не взглянул ни разу, будто место рядом было пусто.

Пронзительно и однотонно свистел ветер, свист вызывал в памяти вой Киндера.

…Все вышли из номера в коридор, пса закрыли. Он часто.оставался дома в одиночестве, растягивался в прихожей у двери и, положив голову на лапы, терпеливо ждал возвращения хозяев. Хозяева вернутся, никуда не денутся! И не было случая, чтобы он подал голос, залаял.

А в этот раз Киндер, видимо, учуял что-то необычное, неладное или понял, что Павел покидает его навсегда. Кто угадает собачьи чувства и мысли? Он вдруг завыл протяжно, тоскливо, на одной высокой ноте. Вой вонзался в уши, заполнял мозг, леденил сердце. Павел остановился, рванулся назад. Он бы помчался обратно к плачущей собаке, но мамина рука крепко сдавила плечо. Мамина маленькая рука может быть такой тяжелой!