Чтение онлайн

В санатории царила тишина. Сиделка повела его по мягко освещенному коридору и попросила обождать в приемной Минуту спустя туда вошел врач.

– У нас осталось очень мало надежды, господин Шелленберг, – сказал врач. – Говорите, пожалуйста, потише.

И когда Венцель вошел в комнату к брату, он с первого взгляда понял все.

Много дней Михаэль боролся со сжигавшим его жаром, но и этот необычайно крепкий, шелленбергонский организм не устоял, и Михаэль вот уже три дня и три ночи был в бессознательном состоянии. Тем, кто ухаживал за ним, стоило неимоверных усилий удерживать его в постели. Он рвался на волю. Ему нельзя было терять время!

Сотни тысяч голодающих видел он перед собою, армии голодающих, марширующие по улицам гигантских городов, безмолвные, только бледными лицами выражающие укор. Видел во дворах согни тысяч детей, истощенных, желтых, чахоточных. Видел сотни тысяч стариков, падающих от изнурения на улицах. Видел ночлежные дома, где вповалку проводят ночи тысячи людей, и видел преисподнюю порока, куда нищета ввергала этих несчастных, гангрену на народном теле, грозившую уничтожить весь народ. Все это видел он в мучительные ночи, когда с нечеловеческой силой боролся с теми, кто ухаживал за ним.

Но теперь он утих. Лежал совершенно неподвижно. Тихо дышал. Теперь он уже не мог ничего натворить; сиделки могли спокойно спать. Он был побежден, и он это сознавал.

Ева положила его голову выше, и он лежал бледный, с бескровным лицом, и улыбался. Глаза его блестели, и мир и счастье почили на его бледных, улыбающихся губах. Теперь он уже не видел перед собою юдоли скорби, он видел сверкающие равнины, землю. Падал дождь сквозь солнечные лучи, и зеленые всходы поднимались из почвы. И он видел, как они росли.

Он видел золотые поля. Это была пшеница, хлеб, колышимый ветром. Он видел блестящие водные пути, проходившие по цветущим землям, видел цветущие поселения здоровых людей. Стеклянные мастерские, где жужжали машины, полны были загорелых, сильных мужчин, сады – полны сутолоки здоровых детей. Он видел города, где кипела лихорадочная работа, видел груженные товарами суда на каналах.

И вот все начало сиять и сверкать, все погружено было в свет и солнце. Михаэль застонал, словно исполнившись блаженства.

Вдруг Ева Дукс отвернулась от постели и закрыла узкой рукой глаза.

Это было в девятом часу вечера. А в половине десятого флаг общества – белый, с тремя золотыми колосьями – опустился до половины древка над зданием правления, на Линденштрассе. По-прежнему непрерывно мчались исполинские огненные буквы по фронтону здания я посылали в ночь свои лучи:

Тихо, ни слова не сказав, ни с кем не попрощавшись, крадучись, вышел Венцель из санатории. Он отослал автомобиль и медленно пустился бродить по улицам. Да, теперь конец! Он чувствовал совершенно ясно, что рок восстал против него, чтобы его сокрушить. Бог нахмурил брови.

Посреди улицы он судорожно закрыл лицо руками – чуть было не вырвалось у него рыдание. Михаэль… он любил его не потому, что это был его брат. Нет, было нечто в Михаэле, привлекавшее его с детских лет. Но тот, кто стрелял в Михаэля, думал, что Михаэль построил себе дворец ценою пота и крови безработных. И Венцель шел безоглядно вперед. Это был тот удар обуха, которым его свалила судьба.

Чуть было не вырвалось у него рыдание, крик. Но он не всхлипнул, не крикнул. Он пошел к вокзалу и на скамье, в зале для пассажиров, спокойно стал ждать ближайшего поезда, отправлявшегося на восток. В пять часов утра отходил этот пассажирский поезд, и Венцель сел в вагон. Без всякого нетерпения ехал он утро и весь следующий день и, наконец, добрался до станции, где нужно было выйти.

Три года назад он купил имение в Восточной Пруссии, пятьдесят тысяч моргенов земли, доставшихся ему почти даром. Усадьба потом выгорела. Он никогда не видел этого имения. Оно называлось Шварцлаке. Туда он держал теперь путь.

Было уже темно, когда он вышел из вагона на маленькой станции. Вскоре он оказался один, во мраке, на большой дороге, и бодро пошел вперед. В полночь он добрался до усадьбы. Залаяла собака. Он стал звать. Наконец, затрепетал огонек, и голова старухи высунулась из окна.

– Чего вам? – сердито крикнула она.

– Я – Шелленберг, – ответил Венцель.

Но старуха никогда не слышала этого имени. Как странно было очутиться в местности, где его имя было неизвестно!

– Я владелец этого имения.

Опасливая старуха исчезла, и, спустя довольно много времени, из дома вышел старый, сгорбленный работник, знавший, что имение несколько лет назад действительно было продано некоему Шелленбергу в Берлине. Работник был в недоумении.

– Что вам здесь надобно? – спросил он. – Усадьба ведь сгорела.

В самом деле, даже сквозь этот непроницаемый мрак Венцель различал за деревьями какие-то длинные развалины! Даже запах пожарища чувствовался еще.

– Я хочу жить здесь, в имении, – сказал Венцель.

Работник вернулся в дом, зажег фонарь и попросил Венцеля войти. Это был дом для прислуги. Рядом виднелся дом побольше, где раньше жил управляющий.

– Но он не в порядке, – сказал работник.

– Дайте мне здесь спокойно посидеть, – ответил Венцель. – Идите спать и не мешайте мне.

Так он сидел на лестнице, в ночи, и созвездия величественно плыли над ним. Занялся день. Цепи лязгнули в хлеве, пропел петух, зафыркали коровы. Старый работник и старая женщина взялись за свою работу. Из рассветного сумрака четко выступили очертания зданий, служб и сгоревшего усадебного дома.