Бой
Шрифт:
– Браво, Иванов!
– кричали зрители.
– Браво, Иванов!
– кричала Маша.
Судья на вышке объявил в мегафон:
– Шестьдесят два метра...
Прыгун прошел близко от Бориса.
– Здравствуй, Горбов, - негромко сказал он.
– Здравствуй, Иванов, - сказал Борис.
Он заметил, как Маша внимательно следила за всеми движениями Иванова.
Лицо у Иванова было сосредоточенное и немного усталое.
– Это - настоящая храбрость...
– сказала Маша.
Борис улыбнулся.
– Это совсем не так уж страшно, - сказал он.
– Стоя здесь, внизу, легко говорить все, что угодно, - сказала Маша, и брови ее нахмурились.
– Но я могу подняться туда и прыгнуть, если тебе так хочется, сказал он.
– Ну, прыгни. Прыгни - и тогда говори, - сказала она.
– Хорошо.
Он пошел к трамплину. Он в самом деле мог прыгнуть, он уже много раз прыгал с этого трамплина, но, отойдя от Маши, он подумал, что может быть случайность, что он не имеет права рисковать перед боем, и что если он повредит себе ногу или руку, то боя не будет. Он повернул назад. Маша смотрела на него, и он увидел в ее глазах то же выражение, как тогда, когда она смотрела на прыжок Иванова.
– Что же ты?
– сказала она.
– Я не могу сегодня прыгать, - сказал он. Лицо его было спокойно.
– Жаль, - сказала она и отвернулась. Он молчал и смотрел на ее волосы. Волосы выбивались из-под синей шапочки, и мелкие завитки закрывали шею.
– Я замерзла, - сказала она.
– Пойдем, - сказал он.
– Я провожу тебя, если можно.
Они пошли к лыжной базе. Сначала они шли быстро, чтобы согреться. Он заметил, что Маша старается идти по всем правилам, но движения ее несвободны. Лыжное оборудование у нее как у заправского чемпиона, но ходит она, как видно, не очень хорошо.
Потом на базе они оделись, связали лыжи и бегом спустились к станции. Поезд уже подходил.
В вагоне они сидели рядом и говорили всю дорогу. Они вспоминали школьные годы и товарищей, смеялись над учителями, и им было весело, и казалось, будто школа была совсем недавно, а с тех пор прошло уже шесть лет.
– Ты всегда был драчуном, - сказала она.
– Ты был драчуном и задирой, и я терпеть тебя не могла.
– А я просто никогда не обращал на тебя внимания, - сказал он, смеясь.
– Ты вечно искал случая подраться. Ты был как петух, - сказала она. Ты и теперь любишь драться?
– Нет, - сказал он и мучительно покраснел.
– Нет, Маша, теперь я совсем не люблю драться.
Она не заметила его смущения. Она не переставала говорить до самого города, а он молчал и смотрел на нее. Она казалась ему красавицей.
Она была в синей альпийской шапочке и в шубе с меховым воротником. Зимние сумерки быстро сгущались, и в вагоне становилось все темнее и темнее.
Потом Борис провожал ее до дому. Он нес ее лыжи. Она держала его под руку - и говорила, говорила без конца. Они попрощались в темной парадной, и, отдавая ей лыжи, он подумал, что случилось бы, если бы он обнял и поцеловал ее.
Она крепко, по-мужски пожала ему руку.
Ночью она ему приснилась. Она хмурила брови и говорила сердито:
– Стоя здесь, внизу, легко говорить все, что угодно.
А он, Борис, шел вверх по длинной снежной горе, и он шел уже страшно давно, и вершина была недалеко, но он не мог дойти до вершины, и он знал, что ему никогда не дойти, но он шел, шел все вверх и вверх...
Утром Борис проснулся рано и сразу подумал о Маше. Он долго лежал в постели. Потом вспомнил, что до боя осталось два дня.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Титов шел через зрительный зал. Он шел медленно, ни на кого не глядя.
На нем был сиреневый костюм и малиновый свитер. Завсегдатаи боксерских состязаний за его спиной называли его имя: "Титов идет... Титов... Титов..." И Титов слышал восторженный шепот за своей спиной.
Две девушки в ярких шелковых платьях с зеленоватыми от перекиси волосами и с подкрашенными ресницами и губами, увидев его, обе разом улыбнулись ему. Одна из них окликнула:
– Вова, привет!
Титов еле заметно кивнул. Он шел дальше. Девушки молча смотрели на его широкую спину, на его сиреневый костюм и могучую шею.
В первом ряду, возле помоста с рингом сидел человек в гимнастерке полувоенного образца и в щегольских сапогах. Титов остановился возле него. Человек встал и пожал руку Титову. Титов улыбнулся, склонив напомаженную голову. Некоторое время он и человек в полувоенной гимнастерке тихо разговаривали и смеялись.
У человека в полувоенной гимнастерке было мягкое лицо пьяницы и тусклые глаза. Он похлопал Титова по спине.
Титов улыбнулся и прошел в боковую дверь за рингом.
В первом ряду по другую сторону зала Филипп Иванович рассказывал соседям о Титове и о его боксерских качествах. Филипп Иванович был объективен, совершенно объективен, и его соседи, среди которых были завсегдатаи боксерских состязаний, но были и новички, услышали подробную и основательную лекцию о боксе. В числе завсегдатаев был один толстый молодой человек. Он был жирный, этот молодой человек, но он хотел казаться необычайно сильным и весь надувался. Он думал, будто тогда жир выглядит как мускулы. Он не занимался никаким спортом, но считался спортсменом. Он разговаривал глухим басом и нарочно был груб и резок. Титов ему очень понравился. Он постарался придать своему лицу такое же выражение, как у Титова, и от этого еще больше надулся. Он был поэтом, этот толстый молодой человек, он думал о том, как он напишет стихотворение о боксере, и стихотворение получится мужественное-мужественное.
Филипп Иванович волновался. Он волновался за исход боя средневесов, он волновался за Бориса Горбова и поэтому особенно горячо расхваливал Владимира Титова. Филипп Иванович, действительно, хорошо знал бокс. Его слушали внимательно и не перебивали.
Титов прошел в уборную и начал медленно раздеваться.
Он напевал песенку:
Ах, эти черные глаза
Меня погубят...
Их позабыть никак нельзя,
Они стоят передо мной...
В соседней уборной на узком диване, завернувшись в халат, лежал Борис Горбов. Он лежал на спине, руки заложив под голову, и глядел вверх. Андрей сидел на стуле, а Петр Петрович - на табуретке. Борис был одет для боя.