Борисоглеб
Шрифт:
– Забирает? – посочувствовал Глеб. – За Борисоглеба!
– За Борисоглеба! – выкрикнул Борис и, схватив бутылку, стал поливать себя.
– Ты чего? – не понял Глеб. – Мимо льешь.
Пусть бы и понял – помешать брат уже не сможет. Остановить самопожертвование. Не дотянуться Глебу сильной рукой.
Восторг братской любви кружил голову сильнее всякого спирта. Кто еще способен на такое?! Кто еще?!
А Глеб ничего не понимал. Не мог понять. Тянул свое:
– Как двуглавый орел. Пусть кто не знает, попробует сначала, а потом уж на герб. Я того орла отлично понимаю. До конца понимаю. Как Борисоглеб – понимаю.
Промокшая одежда холодила.
Чиркнуть спичку он один не мог.
Оглянувшись нетерпеливо, он увидел старую газету на окне, сунул ее под кипящую кастрюлю с бульоном – не надо вставать, чтобы дотянуться, все близко в маленькой кухне – газета вспыхнула, и он поднес факел к пропитанной спиртом штанине.
Бок взорвался синим пламенем!
Невозможная боль затмила все.
– А-а!!
– Ты чего?!
Глеб посмотрел – и не сразу понял. Подумал было, что Борька светится – как привидение.
– А-а!! Болит!!
Потушить!! Спастись!!
Борис рванулся в одну сторону, Глеб – в другую. Впервые у них расстроилась взаимная координация и они не могли сдвинуться с места.
– А-а!!
Борис не мог дотянуться даже до крана, до холодной воды. Глеб – не Глеб, враждебный оборотень – дергался и приковывал к стулу.
Ничего уже не понимая, Борис опрокинул на себя кастрюлю с кипящим бульоном.
Если могло сделаться еще больнее – то сделалось.
И все…
Глеб рвался. Что-то надо было срочно сделать. И не сообразить сразу – что.
Брат уже не дергался, он всего лишь висел тяжелой тушей.
Тушить надо скорей!
Синий фронт пламени проходил по груди Бориса.
Сметя все со стола, Глеб лег грудью на клеенку, прижимая горящего брата.
Жутко пахло паленым мясом.
Глеб резко двинулся вбок, они съехали со стульев, упали на пол, на четвереньки. Но у Глеба еще достало сил распрямиться – на коленях – открыть кран, облиться, залить горящую лужицу на полу.
Только потом он снова рухнул на четвереньки. Рухнули.
Глеб старался соображать. Давалось это с трудом.
Что? Куда?
Телефон!
Болело разрываемое средостение, но он двигался на четвереньках, шел, ступал, таща тушу брата.
Он достиг двери.
Всегда они проходили через все двери только боком. Теперь, когда он полз, как раненая черепаха, ему нужен был проход для двойной ширины плечей.
Единственная возможность – встать. И он попытался встать, таща двойную тяжесть. Но хуже, чем тяжесть, была страшная боль в боку. И невозможно было обнять тело брата сильной рукой, чтобы уменьшить натяжение.
Глеб все-таки привстал, но тяжесть и боль победили, и он рухнул в изнеможении.
Они лежали в дверях, как выброшенный на сушу кит-катамаран.
– Борьк, ты чего… Слышь?.. Чего ты сделал?
Брат не отвечал. Вырубился. Но слышно было, как он дышит.
Что Борька сделал?! Зачем?!
О чем-то таком они говорили, даже записали… Но мало ли о чем говорится, что пишется… Нельзя же!
Совсем недавно они счастливо сидели за столом. И вот валяются на полу. В дверях. Но ничего нельзя сделать.
Глеб тоже – перестал соображать. Слишком страшно – соображать…
В дверях кухни мама их и нашла часа через два или три.
Боренька не подавал никаких признаков жизни. На страшный обгорелый бок и шею невозможно было смотреть.
Глеб дышал. Но не отвечал, не объяснял. Как так могло случиться?!
Выпили? Упали на плиту по пьянке?
Приехавшие со «скорой» врач с санитаром ничего не смогли сделать. Не сдвинуть им было двойное тело. Хорошо, врач догадался вызвать не вторую «скорую» – пожарных.
Капитан-пожарник профессионально взглянул на обгорелое тело Бориса, но огня уже не было, и пожарные сработали даже не как санитары – как грузчики. Трудно было тащить двойное тело на брезенте по узкой лестнице, но они кое-как справились.
Глеб все-таки пришел в сознание – уже в больнице. Над ним сидела мама.
– Это он сам… Я помню, он сам… Борька сам…
Она ничего не понимала. Что – сам? Упал на плиту? А вопросы до Глеба не доходили. Твердил свое:
– Он все сам!..
А себя спасти не просил.
Молила она:
– Можно же спасти одного! Мне писал американский профессор!
– У профессора иначе. У профессора другая клиника. И оборудование, и материалы для гетеропластики. И готовят такую операцию заранее. А у меня просто двойного стола нет. На полу прикажете оперировать? – устало говорил дежурный хирург. – Попробуйте пересадить сердце по «скорой». То же самое. Будем пытаться… Уберите мамашу!
Совсем скоро он показался снова в дверях. Белый как судьба.
– Ну что, доктор?!
– Всй… Оба…
Она сидела в коридоре, хотя в этом не было никакого смысла, и повторяла изредка:
– Оба… оба…
Ее не трогали.
Потом дома она нашла недописанный сценарий.
Так значит, это они сделали нарочно. Глеб сделал. Надеялся выжить – и зажить в одиночку. В свое удовольствие. Сделал по пьянке… Но ведь, что у трезвого на уме…
Она всегда любила их одинаково. И все-таки Глеба – чуть-чуть сильнее. Жалела одинаково своих несчастных мальчиков, а любила чуть-чуть сильнее Глебку. Он – откровеннее, а Боренька больше в себе. Значит, ошиблась. И теперь вдобавок к невыносимому горю, мучилась еще и отдельной виной перед Боренькой: не оценила, не долюбила… Но и Глеба, хоть он и убийца, не могла ненавидеть. Только жалеть. Столько он мучился всю жизнь – вот и не выдержал. Бедный мальчик пытался обмануть: «Он сам, а не я…» Это он так раскаивался.