Бомба
Шрифт:
И они отправились.
Сначала пошли в Женский католический союз, ибо, к счастью, Бодё тоже был католиком. Кладовщик научил его, что здороваться нужно «Слава Иисусу Христу», а потом говорить, что он человек очень религиозный, много молится и часто исповедуется и что с паркетной фабрики ему пришлось уйти из-за козней безбожников коммунистов. До этих признаний дело, однако, не дошло, потому что, выясняя семейное положение Бодё, узнали, что он живет с женщиной без церковного брака и имеет от нее троих незаконных детей.
На него посмотрели как на прокаженного.
И сказали, что такому человеку помогать не могут.
Бодё было очень стыдно.
Другие церкви тоже имели свои благотворительные общества.
Униаты.
Лютеране.
Иудеи.
Складской доброжелатель размышлял, как бы подделать бумагу, которую выдавало общество. Бодё, однако, об этом и слышать не хотел и все твердил, что обманывать благодетелей великий грех и что каждый может творить добро, как ему больше нравится.
Тогда они пошли в городскую управу, но и здесь им не повезло, потому что обнаружилась какая-то путаница с пропиской Бодё.
— Все у тебя наперекосяк, — сказал ему осчастливленный пособием кладовщик и с легким сожалением протянул руку.
Бодё шел домой и клял господа бога.
Потом клял рабочих, чьи мозги нищета будет иссушать до тех пор, пока они не переиначат существующий общественный порядок.
Клял рабочих за то, что они не организованы.
И себя клял за то, что он тоже не организован.
А еще тех, которые организованы:
Продажных политиков.
Лживое правительство.
Миллионы воров.
Торгашей.
Попов.
Если раньше он был усерден в работе, то теперь стал столь же усердным бунтарем. Если раньше он был тихим человеком, то теперь превратился в свирепого волка. Если раньше он был богобоязнен, то теперь сам черт ему был не брат.
А все из-за нищеты.
В чьем чреве лежали полумертвые его дети.
Четырнадцатого марта, в пятницу.
В субботу утром Воронью улицу обошли представители рабочих. Распространяли листовки и на словах тоже призывали всех принять участие в безмолвной демонстрации, которую партия организует ради безработных.
С Вороньей улицы все захотели пойти.
Мужчины.
Женщины.
Дети.
В воскресенье утром в газетах было опубликовано сообщение. Сообщение, в котором партия отказывалась от демонстрации. От безмолвной демонстрации, которую запретила полиция. Запретила, чтобы недовольство не стало явным.
Чтобы прихожане не нервничали.
И вообще чтобы не нервничал ни один человек из тех, кто привык отдыхать в седьмой день недели.
Только в седьмой.
Не всю неделю.
Без работы.
Воронья улица гудела. Люди разделились на два лагеря. Один не хотел демонстрацию, другой хотел.
Любой ценой.
Бодё был среди них.
У него собирались зачинщики. Обсуждали подробности, что делать с новоприбывшими и как поддерживать порядок, в каком направлении идти, чтобы все сошло гладко.
Еще обсуждали эмблему, которая заменила бы знамя, но была более красноречивой.
Красноречивее, чем пуля.
Красноречивее, чем кровь.
И Бодё придумал. Сделайте, сказал он, длинное древко с двумя боковыми поменьше. Такое, как носят во главе большого крестного хода. А вместо знамени привяжите к концу древка корзину. И в корзину посадите ребенка.
Истощенного ребенка.
Увядший бутон безработицы.
Так и порешили сделать.
К корзине палку.
В корзину ребенка.
Бодё предложил своего старшего сына, которому было уже четыре года.
Который был желт.
Который уже весил пятнадцать килограммов.
Один взял палку с корзиной, Бодё взял ребенка. Они пошли в конец улицы, усадили там ребенка в корзину, вскинули его в воздух и тронулись в путь.
Знамя держали втроем.
За главное древко — Бодё.
Они шли, и их становилось все больше.
Шли вдоль Вороньей улицы.
У аптеки Андяла двое полицейских преградили им путь. Они уставились на странное знамя, в чьем гнезде борющийся со смертью ребенок отхаркивал слюну. У одного из полицейских на глаза навернулись слезы, но другой приказал демонстрантам разобрать знамя и разойтись.
Но они не разошлись.
Понесли свое знамя дальше.
Их стало еще больше.
В центре города навстречу им двинулся большой отряд полицейских. С офицером во главе. Преградил им путь. Офицер кричал. Рабочие тоже.
Полицейские достали ружья.
Оголили сабли.
Офицер предупреждающе выстрелил в воздух.
Все зашумели.
Завопили.
Заплакали.
Стали расходиться.
Только Бодё и те, кто был с ним, продолжали стоять, безмолвно и неколебимо. Со знаменем, которое полицейские начали осаждать.
Раз.
Два.
Три.
Наконец они нагнули его, как охотники за птицами молодое деревце.
Офицер вынул ребенка из корзины.
Посмотрел — он был желт.
Потряс — он был мертв.
Он опустил его на снег, поставил вокруг кордон из полицейских и послал за санитарным врачом.
Рядом безмолвно стояли арестованные знаменосцы.
Вокруг сгрудились богатые господа и воскресные дамы. Какой-то журналист протиснулся вперед и громко спросил, показывая на ребенка:
— Что это?
К Бодё, словно к сигналу бедствия, протянулись миллионы рабочих рук, и он пронзительно выкрикнул:
— Бомба!
Богатеи поверили и разбежались.
Все разбежались.
Однако впустую!