Шрифт:
Густав Майринк
"Больны"
Гостиная санатория была переполнена, как всегда; все сидели тихо и ждали здоровья.
Друг с другом не разговаривали, так как каждый боялся услышать от другого историю его болезни - или сомнения в правильности лечения.
Было несказанно грустно и скучно, и пошлые немецкие изречения, написанные черными блестящими буквами на белом картоне, действовали как рвотное...
У стола, напротив меня, сидел маленький мальчик; я беспрестанно смотрел на него, так как иначе мне пришлось бы держать голову в еще более неудобном положении.
Безвкусно одетый, он своим низким лбом производил впечатление чрезвычайно тупого существа. На его бархатные рукава и на штанишки мать прилепила белое кружево...
Всех нас обременяло время, - высасывало, как полип.
Я не удивился бы, если бы все эти люди, как один человек, вдруг, без всякого так называемого повода, вскочили бы с бешеным воем и разбили бы в ярости столы, окна и лампы.
Почему я сам так не действовал, мне было, собственно говоря, непонятно; вероятно я не делал этого из страха, что остальные не сделают одновременно того же и мне придется со стыдом сесть на место.
Потом я опять увидел белое кружево и почувствовал, что скука стала еще мучительнее и давящее; у меня было такое чувство, словно я во рту держу большой серый резиновый шар, становящийся все больше и врастающий мне в мозг...
В такие моменты пустоты, как это ни странно, всякая мысль о какой-нибудь перемене - отвратительна...
Мальчик укладывал рядами домино в коробку и в лихорадочном страхе вынимал их оттуда, чтобы сложить их иначе.
– Дело было в том, что не оставалось ни одной штучки, а коробка не была полна, - как он надеялся, до краев недоставало еще целого ряда...
Наконец, он стремительно схватил мать за руку, в диком отчаянии указал ей на это отсутствие симметрии и произнес только слова: "Мама, мама!" Мать, только что говорившая с соседкой о прислуге и тому подобных серьезных вещах, трогающих женское сердце, посмотрела тусклыми глазами - словно игрушечная лошадь, на коробку...
"Положи их поперек", - сказала она.
В лице ребенка вспыхнул луч надежды, - и снова с жадной медлительностью он принялся за работу.
Опять прошла вечность.
Рядом со мной зашуршала газета.
Опять мне на глаза попались изречения - и я почувствовал, что близок к сумасшествию...
Вот теперь... Теперь... чувство пришло откуда-то извне, ринулось на меня, как палач.
Я уставился на мальчика, - от него оно переходило ко мне.
Коробка была теперь полна, но одна штука оказалась лишней.
Мальчик чуть не сорвал мать со стула.
– Она уже опять успела поговорить о прислугах, встала и сказала:
"Пойдем теперь спать, ты достаточно поиграл".
Мальчик не издал ни звука, - он только безумными глазами смотрел вокруг себя... наибольшее отчаяние, какое я когда-либо видел.
Я извивался в своем кресле и судорожно сжимал руки, - оно заразило меня.
Они оба вышли, и я увидел, что на улице дождь...
– Сколько времени я просидел, не помню...
– Я грустил о всех тусклых происшествиях в моей жизни, - они смотрели друг на друга черными глазами домино, словно искали что-то неопределенное, а я хотел уложить их рядами в зеленый гроб... но каждый раз их оказывалось или слишком много, или слишком мало...