Шрифт:
Дверь со скрежетом открылась, и в камеру вошел надзиратель. Был он высокий, худой; лицо землистое, под глазами темные круги - его донимала печень, и каждый, кто хоть сколько-нибудь здесь просидел, об этом знал; он сам вечно всем жаловался. Надзиратель громко кашлянул. Человек, сидящий на нарах, посмотрел на него выжидающе.
– Родители приехали, - сказал надзиратель. Голос у него был гнусавый.
– Надо идти прощаться.
Сидящий на нарах молчал. Он разглядывал свои руки - большие, корявые, с потрескавшимися пальцами. Такие руки на первый взгляд кажутся неуклюжими и вроде бы неумелыми; нужно увидеть их за работой, чтобы убедиться, сколько всякого разного они умеют.
– Да, - сказал надзиратель и переступил с ноги на ногу.
– Прощаться надо идти. Они с утра уже ждут, приехали первым поездом.
Сидящий встал, распрямился. Он был крупный, плечистый, с круглым лицом, и его остриженная под машинку темноволосая голова тоже была круглая как шар.
– Холодно сегодня?
– спросил он. И стал растирать руки.
– Мы через двор не пойдем, - успокоил его надзиратель.
– Просто спустимся вниз. Они там ждут.
Вышли из камеры. Надзиратель запер дверь. Пошли по коридору; заключенный впереди, спрятав за спину огромные ручищи. Навстречу двое арестантов тащили парашу. Один помахал конвоируемому и, подмигнув, сказал:
– Привет, приятель.
– Высшая мера, - сказал надзиратель.
– Разговаривать запрещено.
Человек с парашей свистнул. Пошли дальше. Круглоголовый сказал:
– Мне во двор уже не выйти?
– Нет, наверно, - ответил надзиратель. Выражение лица у него было страдальческое, с самого утра он чувствовал, что вот-вот прихватит печенку. Они свернули в следующий коридор; шли очень медленно: заключенный в последнее время ходил мало, и у него болели ноги, обутые в тяжелые деревянные башмаки. Он кряхтел и спотыкался. Внезапно сказал:
– Ноги страх как горят.
– О-хо-хо, - вздохнул надзиратель. И пожал плечами.
– Теперь уже недалеко.
Заключенный что-то пробурчал; ступать он старался осторожно. Не отрываясь смотрел на стены и вдруг сказал:
– Лампочка перегорела.
– Где?
– спросил надзиратель. Оба остановились.
– Там, - сказал заключенный и поднял вверх свою громадную лапу.
Надзиратель поглядел. И вправду, одна из освещавших коридор лампочек не горела. Надзиратель покачал головой.
– Ну скажи на милость, - проворчал он.
– Разве это лампочки? Зять мой купил на той недели три штуки, так две сразу перегорели. Пошел в магазин, обменять хотел, а ему говорят: «Вы что, смеетесь? Мы тут при чем? Какие дают, такими торгуем…» С лампочками теперь беда.
– Сколько стоит лампочка?
– Даже не знаю, - смутился надзиратель. И, насторожившись, спросил: - А тебе зачем?
– Да так.
Надзиратель внимательно посмотрел на него и сказал сердито:
– Идем, идем. Шутки вздумал шутить?
Пошли дальше вдоль закрытых дверей. Возле лестничной площадки дежурные арестанты мыли коридор. С шумом скребли пол щетками, насаженными на короткие черенки; пахло простым мылом и горячей водой. Когда они проходили мимо, один поднял потное лицо и шепнул:
– Браток, кинь чинарик, разживусь - отдам.
– Высшая мера, - сказал надзиратель.
– Разговаривать запрещено.
– А кто чего говорил?
– завелся тот.
– Я, что ли, чего сказал? И не думал даже… - Он бросил щетку и с грохотом отодвинул ведро; надзиратель с круглоголовым прошли. Конвоируемый ступил неосторожно и зашипел.
– Сейчас, сейчас, - сочувственно сказал надзиратель.
– Уже немного осталось.
Вошли в канцелярию, а оттуда в комнату, где ждали родители заключенного. Увидев входящих, они поднялись со скамейки.
– Можно поздороваться, - сказал надзиратель, и на его худом лице промелькнуло слабое подобие улыбки, но понять, что он улыбается, мог лишь тот, кто знал про его болезнь.
– Можно сидеть.
– И сам, поправив ремень с тяжелым пистолетом в кобуре, сел на стул у окна. Заключенный стоял посреди комнаты и жмурился; тут было гораздо светлей, чем у него в камере. Затем подошел к родителям; сперва поцеловал руку отцу, потом матери.
– Сегодня утром приехали?
– спросил он.
– Ну, - ответил отец. Он был высокий, кряжистый; загривок вываливался из тесноватого воротничка; голос у него был зычный даже сейчас, когда-то он почему-то старался говорить шепотом. Сын на него не походил - ни лицом, ни повадками.
– Целую ночь к тебе ехали, - строго сказал отец.
– В Ёдлове пересаживались?
– В Росташеве, - сказала мать, - теперь в Росташеве пересадка.
– Угу, - буркнул заключенный. Он норовил усесться так, чтоб полегче было ногам. Прислонился спиной к стене и вытянул ноги. И вдруг сердце у него заколотилось: он испугался, что отец - человек сурового нрава - велит ему встать: не любил отец, чтобы дети разговаривали с ним непочтительно. Заключенный вспомнил об этом и быстро спросил: - А чего там у Сидоровича?
– У Сидоровича?
– раздумчиво повторил отец. Помолчал, подыскивая нужное слово, а потом сказал: - Да ничего - все то же. Лошадь вот только пала.
– Лошадь пала, - обрадовался заключенный. Он мечтал поскорее вернуться в камеру и снять башмаки.
– Как же так?
– Пала - и прощай, - сказал отец.
– Позвали ветеринара, да поздно, - он почесал в затылке, опять помолчал. Потом сказал наставительно: - К лошади подход нужен.
– Заканчивайте, - сказал надзиратель, поворачиваясь к ним.
– Пять минут осталось.
– Это ж лошадь, - торопливо проговорил заключенный и чуть подальше вытянул ноги.
– Да-а… Лошадь, лошадь… К лошади главное подход, это точно… Да-а… Ну а уж коли падет, чего сделаешь… Глаз да глаз нужен… Да-а… - Он подумал, что теперь - при прощании - наверняка придется встать, и зашипел сквозь зубы. Спросил поспешно: - А у нас чего?
– Грех жаловаться, - сказал отец.
– Хорошо пойдет - к весне корову купим.
– Кончайте, - сказал надзиратель. Встал и подтянул ремень; огромная кобура выглядела смешно на его тощем теле.