Чтение онлайн

Наступило молчание.

Она подошла к нему, прижалась лбом к его плечу и постояла так минуту.

— Как «любовь обидели»? — глухо спросил он.

— Она у нас большая, а мы затолкали ее в хибару, прячем, как позорище.

Она подняла лицо и сказала без привычной иронии, — печально и с той серьезной наивностью, которая когда-то так красила ее:

— Когда любовь обижают, она уходит. Митя, ты понимаешь?… Лучше нам самим уйти друг от друга, прежде чем она уйдет от нас.

— Она не может уйти…

— Она может изуродоваться. Это еще хуже. Она — самое дорогое, что было в моей жизни, я не хочу видеть ее искалеченной. Прощай.

— Тина! — сказал он в отчаянии. — Ну как это можно — повернуться и уйти после таких слов? Вынесла приговор — и хлоп дверью. Ты во многом права. Может быть, ты умнее меня, но откуда в тебе, в молодой и красивой, взялась вот такая жестокость? Откуда?

— Не знаю… Может, после гибели папы. Раньше я кэ была такою. Разве ты не знаешь? Все на заводе знают. Его расстреляли как врага народа. А я любила его больше всех… Тебе ничего не говорили?

— Кто же мне скажет, если ты молчишь? Но ты… ты почему никогда ни слова?

Она подумала.

— Зачем о таком печальном? Прощай.

Она поцеловала его и пошла к двери. Они никогда не выходили вместе, боясь встречи с заводскими, но сейчас ему захотелось пойти с ней.

— Тина!

Он еще раз увидел ее смуглое, диковатое лицо, чуть, расширенные татарские скулы и русские, смелые, спокойные глаза. Ему вспомнилось, как Алексеев говорил о ней: «Русская с примесью татарского — вдвойне русская».

Она махнула рукой и скрылась.

Он сидел растерянный и сразу затосковал о ней. Tax бывало часто: когда она приходила, его раздражали еа независимость, отчужденность; когда ее не было, он тосковал. Не смея выйти за Тиной, он кружился по комнате, натыкаясь на щербатые стулья. «Никогда ни ползвука, нн полслова… — думал он. — Меня изводят пробоины тракторов… А со мной рядом моя женщина, с пробоиной в сердце…»

Он понял эту смесь несоединимых качеств: доброты сердца и жесткости суждений, чистосердечия и скрытности, ясной доверчивости ребенка с холодноватой иронией человека, закаленного и все испытавшего.

За ее спокойствием увидал он сейчас необычную выносливость. Кто, кроме нее, мог, входя во все подробности его жизни, ни разу не потревожить своей печалью?

Кто, кроме нее, мог вот так вставать в шесть часов утра, обиходить больного мужа, прийти в цех и работать до ночи, в темноте идти сюда, к нему, отвечать на его ласку, с нежной иронией понимания переносить его грубость, ничего от него не требовать и находить умение и силу для гого, чтоб двумя словами перевернуть все в нем, поднять и облагородить происходившее? И добираться трамваями на другой конец города, и снова работать, и стряпать, штопать, и лечь далеко за полночь, чтоб с рассветом начать то же самое. И остаться при этом мягкой, нежной, спокойной. Кто мог это? Тина могла.

Кто в мире любил его так беззаветно и бескорыстно? Жена? Но, едва сказав о своем чувстве, она уже потребовала его забот, брака, семьи, уюта. Он дал ей все, что мужчина должен дать женщине. Все, кроме любви. Сейчас она сидит в уютной квартире, среди детей, спокойная, обеспеченная. А Тина?.. Утомленная работой и его любовью, добирается она сейчас домой морозным вечером, редкими трамваями. Он обвиняет ее в холодности, а она просто устала! Устала от забот, от трудов, от этих одиноких ночных дорог, от лжи, от притворства, от любви на задворках. Как она доберется сегодня домой, в метель, в холод? Может быть, она уходит навсегда? Уходит навсегда и уносит свою любовь, обиженную и искалеченную. В ее взгляде, в ее коротких словах, в последнем взмахе руки было скрытое прощание. Как он не услышал этого? Догнать!

Он выбежал за ней. Снежные вихри вились меж домишками, бились в закрытые ставни. Он вспомнил, как обидел ее сегодня, когда сказал ей «рыбья кровь».

— Тина… — сказал он вслух. — Рыбка моя!

Он говорил это, обращаясь к заборам, к сугробам.

Он остановил проезжавший грузовик, встал на подножку, сунул деньги шоферу.

— Гони к мосту! К трамвайной остановке… Скорей!..

Мне надо поймать одного человека, пока он не уехал. Скорей!

У остановки было пустынно. Два пьяных спорили о чем-то, да одинокая женская фигура таилась за деревьями — Тина!

Он подбежал к ней, увел в переулок. Она испугалась:

— Что с тобой? Что случилось?

— Ничего… Просто стало необходимо еще увидеть тебя. Иди сюда… Ко мне… — Он распахнул пальто, прижал ее к себе, закрыл полами.

— Что с тобой? Митя?! Что с тобой? — Она ощупала его лицо. — У тебя лицо дрожит? Что случилось?

— Нет… А может быть, да… Я все бежал к тебе. Все хотел сказать… — он говорил бессвязно и торопливо.

— Что хотел сказать?

— Что ты одна… Что, может, ты права была, когда говорила о процессе очеловечивания…

— Почему? Что? — Она пыталась и не могла проследить поток его мыслей.

— Я сейчас шел и говорил о тебе.

— Кому?

— Забору… Дереву…

— Что жe ты говорил?

— Я говорил: «Тина, рыбка моя»…

Прижавшись друг к другу в темном переулке в морозную ночь, они стояли, не замечая времени.

— Я испугался, что все кончено, что ты уходишь совсем. Мы же должны быть вместе! Я не могу без тебя.

— Невозможно.

— Тина…

— Ты опять о том же, Митя. Я же знаю тебя! Если б нам отдали детей… Если бы она отдала их, если б у нас хватило жестокости отнять у нее или если бы они сами оставили ее ради нас… Три «если», и ни одно из них не осуществимо. Ты не из тех, кто бросает детей. Ты не оторвешься от них. Но я боюсь не за них — зачем притворяться? Я боюсь за себя и тебя. У меня хватило бы жестокости и эгоизма перешагнуть через их счастье ради нашего… Но ты не будешь счастлив… А значит, и я… Я уже говорила тебе: сейчас ты живешь с ними, но рвешься ко мне и тоскуешь обо мне. А если ты будешь жить со мной, ты будешь тосковать о них и рваться к ним.

Он плотнее прижал ее.

— Это так. Но ведь я готов пойти на это… пойти на эту тоску.

— Я понимаю тебя лучше, чем ты сам. Ты будешь тосковать о них все сильнее… И придет такой час, когда тебе станет невтерпеж. И я буду видеть, как день ото дня гаснет твоя любовь. И однажды ты упрекнешь меня за себя и за них.

— Никогда!

— Не на словах. В душе. Но ведь я все равно услышу… И я не смогу этого вынести. Нет, Митя. У меня как в той сказке о распутье: быть твоей женой и не быть твоей любовью или быть твоей любовью, но не быть женой… Третьего выхода у меня нет. А из двух я выберу только второй! — И, сильнее прижавшись к нему, она тихо жаловалась: — Митя, любимый, я все вспоминаю нашу весну… Такой мягкий свет в «фонарике»… И липы цвели… И мы с тобой мечтали о новых цехах и все ходили вместе по заводу! И никого не боялись. Ни людей, ни самих себя. Ведь уже была любовь. Но какая счастливая, ясная… Когда и как эта весна ушла от нас?