Чтение онлайн

Ее окружили, а она смотрела через головы и плечи все с той же мыслью: «Где же он?» Его не было. Тогда она, с трудом выскользнув из окружения, прошла в артистическую — там обычно до заседания сидели члены президиума. Его не было, но здесь на вешалке висело его тяжелое темно-синее пальто с оттянутыми прорезными карманами. Очевидно, он налегке другим ходом прошел на завод.

Во время собрания Бахирев сидел в президиуме.

После собрания Тина уселась в фойе так, чтобы видеть выход из артистической. Ее звали танцевать — она не шла. Ее тянули в буфет — она отказывалась. Наконец он появился в фойе. Она быстро встала, сделала шаг навстречу. Он прошел рядом. Его взгляд безучастно скользнул по ее лицу. Она даже не поняла, увидел ли он ее. Она знала его способность, сосредоточившись, не замечать окружающего. Но, значит, он совсем забыл и о ней, и о нанесенной ей обиде, и о своем обещании танцевать с ней? Он не оглядывался, не искал в толпе, не ждал, не помнил! Тогда она заметалась по комнатам Дворца культуры. Только бы он увидел ее! Он всегда подходил. А сегодня… Ни один сегодня не прошел равнодушно мимо. Даже Василий Васильевич, увидев ее, крякнул и развел руками:

— Ну, Тина Борисовна! Ничего не скажешь! Глянь — и помирай!

Она металась по Дворцу культуры, как мечется птица, залетевшая в комнату, и хвост ее поклонников метался за ней, бунтуя и удивляясь ее беспокойным прихотям. Бахирева не было нигде. Она снова кинулась в артистическую. Пальто висело. Значит, он другим ходом опять прошел на завод. Она прикоснулась к оттянутой посредине кромке еще влажного от дождя кармана. Он должен вернуться за пальто. Теперь она караулила его пальто. Темно-синее пальто с оттопыренными карманами, словно носившими след сжаты к кулаков.

Заиграли вальс. Тот самый первый вальс, о котором она думала этой ночью. Танцевали в зале, в фойе, в коридорах. Мелькали разгоряченные лица, слышались голоса. Все было полуреально и далеко. В мире существовали сейчас две реальные вещи — тяжелая дверь артистической и там, за дверью, его пальто. Тику поминутно звали танцевать. Она устала говорить «нет» и наконец пошла с Шапониным.

— Только здесь! Только в этом коридоре! Здесь прохладнее…

От двери в артистическую, мимо лож, до входа в буфет, и снова все к той же двери в артистическую. Должен же он прийти за пальто! В голове у нее мутилось от этого однообразного и почти судорожного кружения. «Пляска смерти вокруг синего пальто!» — сама над собой подшучивала Тина. Шапонин твердил ей:

— Вы не только самая красивая… Вы особенная…

Ей было больно слушать. «Зачем? Зачем мне быть самой красивой?»

— Но что за фантазия танцевать здесь? — голос Шапонина доносился издалека. — В зале гораздо лучше!

— Нет. Только здесь.

Она кружилась, как на привязи, накрепко прикованная невидимой цепью к одной точке — к темно-синему пальто с карманами, хранившими отпечаток больших кулаков.

Наконец Бахирев прошел в артистическую, по-прежнему не подняв глаз и не заметив ее.

Она резко остановилась.

«Я сама пойду туда! Прямо к нему. Ведь были же мы друзьями. Ведь не приснилось же мне, не ошиблась же я!.. Я пойду к нему. Как отвязаться от Шапонина?»

Она приказала:

— Пойдите принесите мне мороженого.

— Сюда? Тина Борисовна! Смилуйтесь! Пойдемте же в буфет, в гостиную, в зимний сад, куда угодно! Но зачем в коридоре?!

— Я хочу сюда!

Едва отправив его, она, не дыша, прошла в артистическую. «Сама. Недостойно? Унизительно? Все равно».

В артистической никого не было. Угол, в котором висело пальто, зиял пустотой. Очевидно, Бахирев, одевшись, ушел через сцену. В трюмо она увидела себя во весь рост. На голубоватой ткани платья бессильно брошенные смуглые и гибкие руки с бирюзовым браслетом на тонком запястье. И глаза, блестящие, как бирюза.

Никогда она не была такой и, наверное, никогда не будет. Все женское, копившееся годами, вдруг вырвалось, расцвело, раскрылось в дрожи тенистых ресниц, в блеске глаз, в новом изгибе приоткрытых губ. Она протянула руки к самой себе, к своему отражению, и коснулась холодного стекла. Ей стало жаль не себя, но красоты, которая цвела за тонким стеклом так щедро и безрадостно. Его нет. Он дважды прошел рядом и даже не оглянулся

«3а что такой беспощадный, переход от дружбы к презрительному безразличию? Разве я сделала что-нибудь плохое? Разве я хотела чего-нибудь тайного и недостойного? — И кто-то внутри насмешливо и грозно спросил: — А разве ты не хотела и не хочешь сейчас, чтоб он подошел и как тогда, в ложе, взял тебя за плечи?..» Ей стало страшно: войдут, увидят… Она торопливо погасила свет в артистической, как будто по лицу ее можно было прочесть тайну, которую она до этой минуты скрывала от самой себя. Она сжалась в комок в углу, возле свернутого задника. «Что же это? Бред? Лихорадка? Любовь? Любовь? Почему один нужнее всех для меня?

Беспомощная и придавленная своим открытием, сидела она одна в темной артистической.

Шапонин искал ее с мороженым. Ткнулся в дверь, но не догадался зажечь огня. Он ушел, не прикрыв дверь, и в трюмо отражался теперь кусок коридора, вход в буфетную, возникали и исчезали танцующие пары.

Тина пыталась овладеть собой.

«Ну, хорошо, — думала она, — если уж приспичило мне такое… то почему он?» Она перебирала всех, кого знала когда-либо, и не могла ни найти, ни придумать никого, кто мог бы разбудить хоть тень чувства.

В трюмо мелькнул Чубасов.

«Хороший, умный, добрый, но разве есть в нем эта безудержная решимость? — думала Тина — Рославлев? Отличный, но разве он может так видеть будущее завода и так бороться? Вальган? Нет, нет. В нем все ложно, нее напоказ! Да что думать? Он, он один».

В смятении она поднялась и быстро выбежала из артистической. Ей хотелось бежать от своих мыслей, от своего открытия, от той Тины Карамыш, что жила в большом зеркале.

Она прошла в буфет: ее звали чуть не к каждому столику. Уханов усадил ее с собой.

— Вы всегда нравились мне. Но я не знал, что вы такая.

Ей захотелось вина. Она выпила два бокала. Все стало зыбким и неверным. Она лихорадочно кружилась то с одним, то с другим. Уханов все вертелся около нее и просил о чем-то. Он наскучил ей, она хотела уйти, но он не пускал:

— Я отвезу вас домой.

— Я еще не хочу домой! Мне незачем домой!

— Но когда вы захотите домой, я отвезу вас.

— Все равно.

— В двенадцать мы едем. Что бы ни случилось, помните: в двенадцать я жду вас с машиной у входа. С ней рядом оказался Сагуров.