Чтение онлайн

Наконец, мы оказались в катакомбах, куда менее пышных, чем нижние — шершавый камень стен, обрешеченные пыльные плафоны. За углом, на выпуклом настенном экране вдруг явился видимый по грудь синеглазый бородач. Он что-то говорил, холодно-яростное и непонятное, относившееся к нашему пленнику; тот отвечал кратко, с дружеской иронией. Обострившимся до предела чутьем я внезапно постиг суть разговора, — хотя язык не походил ни на один из мне известных. Синеглазый спрашивал, отчего не включаются установки, долженствующие всех нас усыпить прямо здесь; иерофант оправдывался — мол, его сердце вряд ли выдержит общий наркоз… Ах, не простая велась игра, не простая! Лишь Баллард, похоже, не чувствовал никаких сомнений. Его рука с «пушкой» была тверда, словно протез.

Наверное, решив провести нас коротким путем, иерофант выбирал самые голые, скучные технические переходы. Впервые узнал я, что и в Меру существуют открытые кабели, ржавеющие трубы, электролампы в мятых жестяных колпаках… За стенами гудели, щелкали, громыхали загадочные цеха. Под слоем пыли зажегся очередной экран «видимого радио», резнули с него зрачки чернобородого — но Питер крикнул мне: «А ну, сделайте ему сквозняк!», и я послушно всадил в экран пулю, вызвав громкий хлопок и звон сыплющихся стекол. Все погасло.

Ненароком Бессмертный ошибся дверью, мы вошли в цех… Среди прочих машин ловко работала одна, собирая на резиновом транспортере узлы из крошечных деталей. Машина поворачивалась вправо-влево, хватая с подносов нужные части, и снова наклонялась над лентою. Из ее остова, вставленные в стальные гильзы, торчали живые человеческие руки. Они-то и трудились, проворно перебирая пальцами, иные без ногтей; жилистые мужские делали операции погрубее, гибкие тонкопалые женские крепили что-то совсем уж неухватимое… Питер отвернулся, бормоча ругательства; пару секунд я был уверен, что он продырявит пленника.

Крутыми разбитыми ступенями, в полумраке, где пахло не лучше, чем на берлинских мусорниках, мы поднялись к обитой жестью двери. По знаку Балларда, я толкнул ее.

Перед нами, за бетонной площадкой, высились плотно сомкнутые створы одного из входов в Агарти; броневые плиты, некогда, в дни Катастрофы, выдержавшие прибой каменного шторма. На пути подковою замерли два десятка Вестников, квадратные дула были сведены на уровне наших сердец.

Вдруг показалось мне, что вся затея Питера — не более чем затянувшееся по чьей-то прихоти дурачество; сейчас прискучит чудовищной кошке забава с мышами, и полетят обугленные клочья наших тел… Но время шло, и ничто не менялось.

Приосанясь, точно и не давило ему в спину оружие, Бессмертный подозвал ближайшего черно-кожаного и велел ему немедля принести пару теплых плащей. Верзила опрометью сорвался с места. Кажется, эта забота тронула Балларда, и он спросил:

— А… а вы сами?

— Не беспокойтесь, милый Питер! — доброжелательно щурясь, ответил иерофант. — Я не нуждаюсь в обогреве снаружи…

Левою рукою Баллард взял поданный плащ, перебросил его через плечо и сразу стал похож на оперного разбойника. Мне смоляная ткань показалась тонкой и почти невесомой, но я не сомневался, что она греет лучше самых толстых чуб.

С утробным гулом начали расползаться многометровой толщины створы, открывая проход между двумя мирами. Невысокий кряжистый иерофант, заложив руки за спину, спокойно двинулся наружу, в белую сумятицу летящего снега.

Неожиданно я сообразил, что могу остаться. Баллард, охваченный предельным напряжением, почти забыл обо мне. Идет, как приклеенный к иерофанту… Достаточно броситься под защиту Вестников, и я спасен. Я могу вернуться к Ханне! Что бы ни случилось дальше, пусть это произойдет с нами обоими…

Нет. Никто не даст мне встретиться с летчицей. Задание Круга не выполнено, Бессмертный в заложниках, сейчас его выведут из Убежища. Значит, расправа неминуема. Тем более что я увидел самое запретное, самое непрощаемое — Избранных в минуты паники, растерянности… Торчать моей голове под золотым лаком в чьем-нибудь кабинете!..

А если повернуть иначе? Катятся по рельсам бронеплиты, снежинки вольно врываются в расходящийся зазор. Уже по белому полю снаружи шагают двое, рослый и приземистый; а в том, что иерофант защитит меня, я почему-то не сомневался…

Чтобы не успеть передумать, я поспешил вперед и вскинул пистолет к заветной точке между плечами Питера. В затылок, решил я. Как на испытаниях орденской выдержки в «наполас»…

Дорогою в хвойном густолесье, то вовсе от дождей топкою, то мостками проложенною через болото, шел-торопился солдат Егор Векшин. Рассвет колебал тюлевые завесы перед стволами. Егор спешил попасть на место к тому часу, когда еще не родилось утро, но его приход уже несомненен. Остался по левую руку старый замшелый голубец, иконка на кресте под крышею домиком. Рядом — еще более ветхая ограда могилы святой игуменьи… Уже близко!

А вот и озеро. Таким, благостно-тихим, особенно любил его Векшин. Туман колдовски клубится над темной чашею, окаймленной тростниками и травами. Вода светлее с каждой минутой. Шаловливая рыбина взыграла, закачав детские кулачки кувшинок.

У самой воды встал Егор на колени, перекрестился, лбом припечатал плотный влажный песок. Скоро, в день Аграфены Купальницы, когда празднуют иконе Владимирской Богоматери, потянется сюда люд со свечами, с образами старого письма, распевая на ходу псалмы и молитвы. Истовые — поползут на коленях вокруг всего озера, трижды обходя берег его, длиною с версту…

Велика святыня, укрытая среди боров и топей староверского края! Егор про себя напел слова, памятные с младенчества: «Святые святители, вольные хранители, молитесь Богу за нас грешных»… Будто обратная сторона подуманного, явилось пережитое месяц назад: огненная буря на улицах Берлина, выгоревшие черепа домов, кровавые разводы на грязной, замурованной в камень реке; неподалеку от громадного дымного рейхстага — трупы последних его защитников, смуглых плосколицых узкоглазых людей в немецкой форме без знаков различия…