Чтение онлайн

— Натан мне много о вас рассказывал, — сказала Зофья по-немецки. — Вы очень хороший человек...

— Вы и по-немецки говорите? — удивилась Анна.

— Немецкий я знаю не хуже польского. А может, и лучше. Но Натан терпеть не может, когда я говорю по-немецки.

— Откуда вы знаете немецкий?

— По Кракову и Вене. Мой муж был венцем. В Кракове мы говорили друг с другом по-немецки, а с нашей дочкой еще и по-польски.

Анна внимательнее пригляделась к Зофье. С виду ей было не больше тридцати. Очень худая, с прядью седых волос над левым виском и глубоко запавшими глазами. Таких худых рук Анна еще никогда не видела.

— По-немецки? В Кракове? — спросила она удивленно.

— Да. Мой муж очень хотел, чтобы наш ребенок говорил по-немецки. Он считал, что это самый важный в мире язык. И очень красивый.

У Анны кольнуло в груди. Ей смертельно захотелось закурить. И она закурила. К ним тут же бросилась толстая смотрительница.

— Вы что, с ума сошли?! — крикнула она. — Немедленно потушите сигарету!

Анна стряхнула пепел в сумочку. Загасила сигарету о подошву и спрятала окурок в карман. Смотрительница удалилась. Одна затяжка помогла, больше и не требовалось.

— Вы знаете, что я немка? — спросила она.

— Да, знаю. Натан рассказал мне. Вы из Дрездена...

— Что случилось с вашим мужем?

— Немцы убили. Моего отца тоже. В Майданеке...

Анна встала. Медленно подошла к смотрительнице.

— Понимаете, я очень зависима от никотина и очень нервничаю сейчас. В этом зале никого, кроме нас, нет. Позвольте мне закурить. Я буду стряхивать пепел в сумочку. Только одну сигарету. Пожалуйста!

— Ни в коем случае. Здесь находятся произведения искусства! — возмутилась смотрительница.

Анна вернулась на скамейку. Села рядом с Зофьей.

— Я не хотела вас обидеть, — тихо сказала та. — Вы спросили...

— Вы меня нисколько не обидели. Я ненавижу этих немцев. Ненавижу! — прервала ее Анна. — Ваш муж был евреем? — спросила она, покусывая сигарету.

— Да. А отец нет. Он был поляком, как и я. Это неправда, что убивали только евреев. В нашем лагере убивали всех. Русских, поляков, австрийцев, венгров, французов...

— В каком вашем лагере? — воскликнула Анна, не дав ей закончить.

— В Аушвице...

— Вы выжили в Аушвице?!

— Да. Я знала немецкий, французский и польский, умела печатать на машинке. Работала секретарем третьего заместителя коменданта лагеря.

— Секретарь третьего заместителя коменданта лагеря. Вы были секретарем третьего заместителя коменданта лагеря, секретарем третьего заместителя... — повторяла Анна, теребя сигарету. — Как зовут ваших детей? — спросила она тихо.

— Магдалена и Эрик. Магда умерла в Аушвице. Она заболела, и ее сразу же по приезде у меня отобрали. А Эрика забрал его отец, тот самый комендант, когда уносил ноги перед освобождением лагеря.

Анна встала со скамейки. Сжала кулаки. Она шла и громко ругалась. По-немецки. Закурила и медленно прошла мимо смотрительницы. Ей было наплевать на все эти произведения искусства. Она сейчас даже хотела, чтобы смотрительница кинулась на нее. Она была готова душить ее, бить кулаками и ненавидеть. Сейчас она могла только ненавидеть. Кого-то реального, а не только этого коменданта из Аушвица. Но смотрительница только взглянула на нее с сожалением и презрительно повернулась к ней спиной.

Анна всматривалась в кювету. Там медленно проявлялось лицо Зофьи. Огромные, улыбающиеся глаза, полные слез, хотя она вовсе не плакала. Анна словно снова слышала ее голос: «Магда умерла в Аушвице. Она заболела, и ее отобрали у меня сразу же по приезде...»

Она вернулась в офис. В двадцать три часа радиостанция Си-би-эс передала лаконичное сообщение:

Анна встала со стула. Закрыла глаза. Как тогда...

Она взяла горшок с цветком и запустила им в шкаф. Потом подошла и стала изо всех сил пинать шкаф ногой...

Домой Анна вернулась после полуночи. По пути, на середине Бруклинского моста, она опустилась на асфальт, опираясь спиной о перила, и плакала.

Утром в понедельник она села на подоконник и долго смотрела на скамейку в парке, потом пошла в душ. Холодная вода стекала по ее телу. Ей хотелось замерзнуть и забыть Эндрю. Смыть его прикосновения. Ничего не чувствовать.

Со станции на Таймс-сквер она прошла до Мэдисон-авеню. На углу 48-й стрит вошла в пекарню. Сюда они как-то заходили с Максом. Тогда ей принесли молока и булочку из дрожжевого теста, как у бабушки Марты. Анна села за столик в конце зала. Через минуту к ней подошла молодая женщина.

— Принести вам молока? — спросила она.

— Откуда вы знаете, что я хочу молока? — удивилась Анна.

— Вы у нас уже были однажды. Тогда вы рассматривали фотографии...

— Да, действительно. Принесите, пожалуйста, молока. Горячего. И булку. Самую обычную булку с маслом.

Анна сидела и вдыхала знакомый аромат, такой же, как в дрезденской пекарне, что на перекрестке Грюнер и Циркусштрассе. По воскресеньям мама отправляла ее туда за булочками, а потом они медленно и спокойно завтракали. Анна обожала воскресные завтраки в их квартире на Грюнер...