Чтение онлайн

– Я работала шлюхой в одном заведении в Делипае… Так вышло, что я нравилась Кенниту. Однажды я помогла ему отбиться от нескольких типов, решивших там напасть на него. После этого он забрал меня из публичного дома и взял к себе на корабль. Сначала я не очень понимала, зачем он сделал это и чего ждет от меня… Однако потом я сумела понять его замысел. Я же могла бы стать чем-то гораздо большим, чем шлюха, и он – он давал мне такую возможность…

Потрясенный Уинтроу безмолвствовал. И не то потрясло его, что она кого-то убила ради Кеннита, нет, от женщины-пирата именно такого и следовало ожидать. Но вот то, что она сама назвала себя шлюхой… Это было очень мужское слово, и притом сугубо бранное, срамное, стыдное слово, которое могло быть обращено к женщине. А вот Этте, похоже, ничуть не было стыдно. Наоборот – она воспользовалась этим словом, точно острым мечом, чтобы сразу отсечь все его сомнения и предположения относительно ее прежней жизни. Да, она зарабатывала себе на жизнь, ублажая мужчин, и, кажется, нимало не сожалела об этом. Уинтроу почувствовал, как шевельнулось в нем любопытство. Этта вдруг показалась ему гораздо более интересным и… могущественным созданием, чем минуту назад.

– А чем ты занималась до того, как стать… шлюхой?

Уинтроу был слишком непривычен к этому слову и оттого, похоже, ненамеренно выделил его голосом. Он совсем не хотел, чтобы его вопрос прозвучал именно так, он его, в общем, и задавать-то не собирался… А может, это Проказница незаметно подтолкнула его?

Этта нахмурилась, раздумывая, не попрек ли это. Потом ответила со всей прямотой, не хвастаясь, но и не увиливая:

– Я была шлюхиной дочкой. – И, в свою очередь, задала вопрос, причем в ее голосе явственно прозвучал вызов: – А кем был ты до того, как твой папенька сделал тебя рабом этого корабля?

– Я был жрецом Са… По крайней мере, проходил обучение, чтобы им стать.

Она приподняла бровь:

– Поди ж ты… Нет, уж лучше быть потаскухой!

И эти слова окончательно и непоправимо оборвали их разговор. Уинтроу нечего было ответить. Нет, он совсем не чувствовал себя оскорбленным. Сказанное Эттой просто очертило лежавшую между ними бездну; бездну настолько непреодолимую, что не представлялось возможным перекинуть чрез нее ни единого мостика, уж какое там – оскорблять друг дружку. Ведь для оскорбления требуется определенная общность…

Она вернулась к своему шитью – низко склонила голову, да еще и лицо сделалось подчеркнуто бесстрастным. «Я упустил такой шанс, – подумал Уинтроу. – Она ведь все равно что дверь мне открывала. А теперь – все, снова захлопнула, не достучишься… – Тут его поразило, насколько глубокое разочарование он испытал по этому поводу, и он спросил себя: – Да с какой стати мне об этом переживать?! – И сам же ответил: – А с такой, что Этта – что-то вроде задней двери, при посредстве которой тоже можно добраться до Кеннита. Как знать, быть может, ее доброжелательное влияние однажды нам пригодится…» – Это подавала голос хитрая, ищущая выгод часть его существа, и Уинтроу со стыдом отпихнул такую меркантильную мысль. «Это потому, что она – тоже создание Са! – сказал он себе твердо. – Я должен достучаться в эту запертую дверь и сделать ее своим другом – просто потому, что она есть создание Са и уже оттого достойна дружеского расположения… А вовсе не из-за влияния, которое она, может быть, имеет на Кеннита. И совсем не оттого, что она вовсе не похожа ни одну женщину из тех, которых я встречал раньше, и мне не терпится разобраться в этой загадке… Нет, не поэтому!»

Он ненадолго закрыл глаза и постарался отмести прочь все наносное, все предрассудки, касавшиеся общественного положения и занятий. И, когда он заговорил, его голос прозвучал очень искренне:

– Давай начнем снова… Пожалуйста. Я хотел бы подружиться с тобой.

Этта изумленно вскинула глаза… Однако потом на ее лице возникла улыбка, не имевшая никакого отношения к веселью:

– Ты надеешься, что когда-нибудь потом я, может, спасу твою жизнь? Остановлю Кеннита?

– Нет! – вскинулся Уинтроу. – Конечно нет!

– Ну и хорошо. Потому что в этих делах я никакого влияния на Кеннита не имею. – И, понизив голос, Этта добавила: – Да и не стала бы использовать в подобных целях то, что происходит между Кеннитом и мной.

Уинтроу ощутил, что в захлопнутой двери вроде бы снова образовалась щелка.

– А я и не стал бы просить тебя, – сказал он. – Я… просто… я ужасно соскучился по возможности с кем-нибудь поговорить. Знаешь, просто поговорить… Со мной столько всего разного случилось за последнее время… Всех моих друзей убили во время восстания, а мой отец меня презирает. Рабы же, которым я пытался помочь, теперь меня вовсе не узнают… или делают вид, что не узнают. Са'Адар же, я подозреваю, и вовсе с радостью меня удавил бы… – Тут он замолк, поняв, что опять принялся вслух жалеть себя, бедненького. Он помолчал, собираясь с духом… Но то, что получилось дальше, прозвучало уже откровенным нытьем. Он сказал: – Я чувствую себя очень одиноким… Таким одиноким, как никогда прежде. И я понятия не имею, что со мной будет назавтра…

Этта бессердечно осведомилась:

– А кто имеет такое понятие?

– Я, например. Имел. Раньше… Пока жил в монастыре… – Уинтроу начал рассказывать, и его мысли обратились вовнутрь. – Пока я жил в монастыре, мне казалось, что жизнь лежит впереди, словно прямая сияющая дорога… Я знал: ничто не помешает мне продолжить занятия. Я знал: мне отменно удается искусство, которое я избрал для себя. Я всей душой любил такую жизнь и совсем не собирался что-либо менять в ней… Но потом меня внезапно отозвали домой, а там умер мой дед, и отец силой заставил меня пойти в море на корабле. С тех самых пор я ни в малейшей степени не распоряжаюсь собственной жизнью… Несколько раз я пытался действовать по собственной воле, но приводило это только к тому, что моя судьба выдавала все более странные повороты…

Она завязала узелок и откусила нитку:

– Как знакомо… А по-моему, так все и должно быть!

Уинтроу грустно покачал головой.

– Ох, не знаю… Может, для кого-то это и вправду так… но не для меня. Я знаю только одно: я к подобному не привык, я даже не думал никогда, что в моей жизни начнется такая свистопляска. А когда это произошло, я только и думал, как вернуться в прежнюю колею, как вернуть мою жизнь в то русло, которое было ей предначертано. Но…

– Назад вернуться нельзя, – сообщила она ему с безжалостной прямотой. – Та часть твоей жизни кончилась навсегда. Так что лучше отложи ее в сторонку как нечто пройденное и оставленное… Завершенное или нет – но невозвратимое. Да и кто может решать о том, что ему «предначертано»? – Она вскинула глаза, взгляд был колючим. – Будь мужчиной, и все. Определись, где ты и что ты в данный момент, и на этом основании действуй, да старайся наилучшим образом использовать все, что под руку подворачивается. Прими свою жизнь такой, какова она есть… и, может быть, выживешь. А если начнешь отстраняться, твердя, что это-де не твоя жизнь, не твое «предначертание», жизнь так и пройдет мимо тебя. Ты, возможно, и не помрешь от собственной глупости… но и жить толком не будешь. Потому что пользы с тебя не будет никакой – ни тебе самому, ни другим людям. Что есть ты, что нету тебя!

Уинтроу слушал ее потрясенно… Ее устами гласила жестокая, бессердечная, но – мудрость. И, как бывало в моменты таких откровений, Уинтроу, сам того не заметив, ушел в медитацию, словно не какая-то шлюха с ним говорила, а провозглашались истины со свитков, хранивших Помыслы Са. Он взял высказанное Эттой и начал логически прослеживать его до самых корней.

Да! Эти мысли исходили от Са, и они были очень достойны. Прими жизнь. Начни заново – оттуда, где оказался. Найди смирение, отыщи радость… «А я, – понял Уинтроу, занимался тем, что пытался заранее рассудить свою жизнь!» Зря ли предупреждал его Бирандол об этом серьезнейшем заблуждении? Всюду есть возможность добра – надо лишь потянуться душой навстречу ему. Почему он так стремился назад в монастырь, как если бы там и только там можно было припадать к свету Са?… Что он сам только что Этте сказал? Что, сколько ни пытался он по своей воле распорядиться собственной жизнью, она только выдавала от этого коленца все круче?… «Ну и чему я удивлялся, глупец? А чего еще ждать, если я противопоставлял себя воле Са, решившего вплести мою жизнь в некий Свой замысел?…»

И тут до него вдруг дошло, как, должно быть, чувствовали себя рабы, когда их руки и ноги освобождали от тяжести кандалов! Слова Этты освободили его. Теперь он мог более не цепляться за некие цели и ценности, которые сам себе выдумал. Они были шорами у него на глазах. А теперь он мог невозбранно оглядеться кругом и попытаться понять, куда же следовало идти, чтобы в самом деле ступить на путь Са.

– Хватит пялиться на меня! – Этта сказала это тоном приказа, но в голосе чувствовалась определенная неловкость, а с нею и неизбежное раздражение.