Бездна
Шрифт:
Оки-фенок-к-ки,
Оки-феноки мои!
Папа, а ты знаешь, что такое "оки-феноки"?
Нет. А ты сама-то как думаешь?
И я не знаю. Просто я это ПРИДУМАЛА!
Смотрите, какой у нас в кровати папулька ... завелся!
Папа, ты - Анта, а я - Нарива.
В сумме Анта-на-Нариву,
То есть Анта идет на Нариву, в Мадагаскар.
Зовем обедать: Туся-я-я-я... Татуся!
Да не "Татуськайте"!
Ну, что вам?
Тата, когда ты будешь себя нормально вести?
В шесть лет! :))
Поет, завидев рекламу на Арбатской площади: ИНХУК.
А я - инхук ... простой инхук. Я - московский простой инхук!
Вот окончу испанскую школу - и буду ... по-индийски говорить!
У них - "Газель", а у нас - "Бычок". Бычоночек. Бы-ы-ы-ча.
Ну ладно. Как говорит мой логопед: ХО-РО-ХО!
Тата, на флоте бабочек не ловят!
А мою, вот эту - в тельняжке, ловят!
В очередь на сольфеджио я теперь всегда должна становиться первой!
* * *
Книга "БЕЗДНА" Д Е Д У Ш К АВ России надобно жить долго...
Д Е Д У Ш К А
1
Говорят, что я удался в своего безоглядно, по-детски любимого деда.
Может быть, поэтому всю жизнь искал его и ищу почти безнадежно.
Из моего детства дедушка выплывает словно корабль на Амуре, правда,
не таким ленивым, без приветливых муравьистых китайцев, и огромного
портрета Мао на борту.
После первого удушья, пережитого в темноте и тесноте хабаровского
автобуса, помню целебное и ободряющее прикосновение его жилистых рук и
улыбку, парящую где-то высоко над моей головой. Дед излучал доброту, и это
излучение стало безошибочным признаком людей, наиболее милых мне из всех
встреченных на тропе жизни. Играя с ним, я оказывался то посреди реки на
зыбком плоту - когда он шутил, или в эвенкийском чуме - если тискал меня,
или на Белом острове и вокруг - ни души - во время длящихся за полночь
разговорах, когда бабушка Александра Васильевна уже не на шутку сердилась.
И засыпаю с тех пор особенно сладко, если уложу между щекой и подушкой
руки "лодочкой" - так, как он любил складывать их мне, полусонному, перед
самым отлетом в сад снов.
Все детство напролет мечтал взрослым стать таким же поджарым,
полунасмешливым и легким на подъем, как мой дедушка. Разговаривал часто с
ним мысленно и сверял все сделанное в своей жизни не с кем-нибудь, но
именно с его одобрением, словно это был Высший дух, а может, он и был Им
для меня?
Что скажет о новом моем предприятии дед, что подумает, понравится ли
ему. Промолчит, сверкнув глазом, или качнет великолепной своей головой?
*
2
Не помню, чтобы он сам когда-либо целовал меня, даже в макушку.
Максимум, что мне позволялось, - это рукой вскользь коснуться его сухой и
сладко-колючей щеки.
Но память о скупом поглаживании дедушкой моей, невзначай
подставленной головы, ревниво соперничает в глубинах души с памятью о
прикосновении бесконечно ласковых маминых рук, когда они проходили словно
горячей волной от вихра до голени и затем подталкивали с боков выползающее
из-под байковое одеяльце.
Жил мой дедушка в необыкновенном, таинственном хабаровском доме
старой кирпично-кровавой кладки, чем-то напоминавшем мне неприступный, но
теплый и милый замок.
От него брали начало наши совместные путешествия, вылазки на охоту,
которые прекратились внезапно, когда мы разом наклонилась над
подстреленным зайцем и встретились с выражением муки в глуби влажных
бусинок глаз. А потом отсюда же начинались вылазки на рыбалку. Рыбачили мы
самозабвенно и подолгу. И дедушка ни разу не пожалел (по крайней мере я не
почувствовал этого), что ТОГДА повесил на стену свое верное ружье
навсегда.
Маленьким очень любил прятаться от него под столом или за портьерой.
Но он тут же меня находил потому, что никак не стоялось-сиделось, а
материя предательски шевелилась. Причем дед всегда будто уже совсем
проходил мимо, но потом выбрасывал руку назад и бил меня "влет".
Меня, уже рванувшегося было на простор - к финишу. Не подсматривать
в щелку за противником было выше ребячьих сил, нетерпенье рвалось горячей
струей.
Как я мечтал научиться его доверчивой и обезоруживающей улыбке и
открытому, чуть насмешливому, быстрому взгляду в упор.
*
3
Насколько помню, дедушка почти не болел - всегда видел его бодрым и
подтянутым, надежно защищавшим меня от бабушкиных попыток закармливать то
китайскими ананасами, то бананами, то арбузами. Помню, уже в несытые
студенческие годы нам показалась дикою мысль, рожденная вшестером над
арбузом: что это чудо пополам с черным хлебом можно вообще не любить. И
только однажды дед сдал, и я поил его из своих рук жарким чаем с малиной,
сидя подле жесткого топчана неотлучно и неусыпно.
Когда дедушка уже был очень и очень слаб и больше лежал, беспрерывно
слушая мои студенческие россказни, я будто внезапно вспомнил что-то: