Шрифт:
– Тут у нас еще один вопрос, – сказал председатель, вставая. – Самоченков!
– Есть!
Самоченков, малый лет двадцати пяти, сидел на корточках возле порога, но, услыхав свое имя, встал и прислонился к косяку.
– Ты чего с колхозной картошкой сделал? Ну-ка, расскажи нам.
Самоченков снял с головы старый овчинный малахай и потупился.
– Ты чего молчишь? Иль язык проглотил? Куда картошку дел? Рассказывай!
Мерлушка на малахае свалялась сосульками и легко выщипывалась. Самоченков выдергивал шерсть, скатывал ее в комочки и бросал на дно малахая.
– Что, стыдно стало?
Самоченков тяжело вздохнул и еще ниже склонился над малахаем.
Члены правления, как по команде, повернулись от стола к Самоченкову и тоже молчали.
– Ну, тогда я сам доложу, – сказал председатель.
Он вынул из папки квитанцию и высоко потряс ею в воздухе:
– Можете полюбоваться!.. Значит, Самоченков возил колхозную картошку с поля на спиртзавод… И одну машину записал на свое имя. Получил он за это сто восемьдесят семь рублей. Ты с целью это сделал или без цели? Отвечай!
– Нет… я без цели.
– А как же?
– Просто так.
– Перепутал колхозную картошку со своей?
– Да.
– А деньги где?
– Пропили.
– С кем?
Молчание… Только шерстяные шарики падают на дно малахая.
– А может быть, ты взял картошку все-таки с целью присвоения?
– Нет, я без цели.
– Но ведь деньги ты получил?
– Получил.
– Так что же ты думал?
Молчание.
– Взял просто так?
– Ага.
– Товарищи, я все-таки считаю, что мы тут должны выяснить – с целью взял он картошку или без цели? И решить со всей сурьезностью этот вопрос.
Председатель был важен и величав, в черном шевиотовом френче, пуговицы надраены, блестят, как золотые… Только еще погон не хватало. Он строго посмотрел на членов правления. Теперь все повернулись к нему и также смотрели на председателя решительно и строго.
Лишь один Самоченков не поднял головы, он все дергал мерлушку, скатывал шарики и бросал их на дно малахая.
Встал колхозный счетовод Иван Иуданович, сухой и погибистый старик, вынул из кармана зеленый клеенчатый футляр, открыл его на манер протабашницы, постучал им о ноготь большого пальца, но очков не одел.
– Товарищи, это не то что как-нибудь, а взято с целью… – он подозрительно поглядел на Самоченкова и добавил: – …то есть с целью воровства. За это надо руки сечь. В старое время за такое по головке не гладили. Помните, как у нас в двадцатом годе Зюзю-конокрада убили? Ты, Иван Ларивоныч, еще маленьким был. А ты, Матвей Матвеевич, должен помнить. Как раз у твоего отца Зюзя лошадь угнал. Да кладовую обчистил у Вани Бородина. А потом его в Пугасове в Ванином костюме видели. Наши самодуровские его признали. Он убег. В лугах хоронился. А в Свистунове о ту пору матрос отдыхал. В полном обмундировании. Пошел он в луга за смородиной – и маузер на ремне. Увидел его Зюзя – да бежать. Тот – «Стой!» кричит. Пальнул вверх – Зюзя и растянулся со страху. Привел его матрос к нам в село… Кто-то в набат и ударь. Сбежались мужики с цепами – на одоньях как раз рожь молотили. Окружили Зюзю… А он эдак вот, вроде Самоченкова, в землю смотрит. И Ванина рубаха на нем… «Бейте его, ирода!» – скрычал Бородин. Твой отец, Матвей Матвеевич, как ахнул его по голове калдаей цепа. Зюзя – с ног. И пошла молотьба… До смерти его цепами замолотили. Вот какая ревизия.
Конец ознакомительного фрагмента.