Чтение онлайн

Так решительно и глумливо расправиться с дембелями-отморозками — он был шериф из вестерна. Я любил его всем сердцем. Мне даже замечталось, что теперь в полку начнут меняться порядки. И отвратная дедовщина… ну, если не прекратится, то станет хоть немного гуманней. Упорядочится, что ли. А это уже что-то.

О Сереже не забывали, но и без него нашлось, о чем поговорить. Все чаще в беседах с Топилиным председатель упоминал о своих текущих заботах: за тканью нужно съездить, нитки подобрать, новенький раскройщик снова партию спинок запорол… партия небольшая, но уже в четвертый раз… прогнать рука не поднимается, жалко отца многодетного. Топилин слушал внимательно, непременно что-нибудь хвалил. «Учет у вас серьезно поставлен. Машины в идеальном порядке».

Цеховое и само нередко вторгалось в неторопливые беседы, разливавшиеся по просторному сумеречному залу. Мастер Борис Евгеньевич входил в дом, предварительно испросив со двора разрешения у Жанны Константиновны. Евгеньича было слышно издалека. Громко стукал калиткой, вызывал Жанну Константиновну к окну.

— Можно зайти? По срочному.

— А позже никак? Гость у него.

Позже обычно никак было нельзя. Работа в «Зорьке», судя по всему, кипела.

— В зале! — бросала хозяйка и недовольно ворчала:

— Снова пришел отвлекать, ничего сами не могут, бестолочи.

Допущенный к начальству, Евгеньич продолжал сигнализировать о своем приближении: топал по крыльцу, покашливал, усиленно вытирал о коврик подошвы сапог прежде чем натянуть на них бахилы, — наконец отрывисто стучался. Заслышав его еще у калитки, председатель четко, безупречно сохраняя мелодику, заканчивал хитросплетенную фразу — что-нибудь вроде: «И прежде всего их вековая лень и тьма египетская в головах вынуждают образованных, талантливых людей, способных исправить ситуацию, либо уезжать, либо смиряться с невостребованностью».

— Чего тебе? — спрашивал он, оборачиваясь к отворившейся двери.

«Волшебник», — восхищался Топилин, наблюдая за мгновенным преображением: только что про тьму и невостребованность — и вот уже бросает Евгеньичу небрежно: «Чего тебе?» А потом, выслушав жалобу на шпульку, которая клинит в новом «Зингере», распоряжается с нарастающей строгостью отвезти «Зингер» в сервис, дождаться, пока проверят, а перед выездом напомнить раскройщикам об очередности заказов — и чтобы обшлага не забывали прихватывать.

Однажды бригадир заявился в печали.

Рудольфович, разглядев его, заранее застонал.

— Ну, опять?

— Ну да, — Евгеньич замялся. — Про костюмы женские вспомнил.

И тоже застонал, жальче и тише.

— Забыли лейблочки пришить на «элегансы». Да как не забыть, их же сначала не привезли, — сходу принялся оправдываться бригадир. — Потом привезли, а мы уже шить начали. Ну и вылетело.

Председатель вскинул вверх палец, Евгеньич умолк.

— И что, уже упаковали?

— Половину.

— Минус пятнадцать процентов от премии, Евгеньич.

Евгеньич дернулся что-то сказать, председательский поднятый палец его остановил.

— Не обсуждается, — отрезал Рудольфович. — Сейчас бегом распаковывать и пришивать. Позвоните заказчику, предупредите, что партию задержим. И чтобы ни одна вещь не осталась без лейбла. Опозорите к чертовой матери!

— Исправим, Иван Рудольфович, — заверил бригадир. — Вылетело напрочь. Главное, помнил-помнил, а потом забыл.

Председатель уже встал, всем своим видом давая понять Евгеньичу, что тот может быть свободен.

— Вот так и живем, дорогой Антон Степанович, — сказал он поднимающемуся из кресла Топилину. — Без прямых указаний дело стопорится наглухо. Все следует продумывать самому, от и до.

Топилин понимающе кивнул.

— И объявите аврал, вызовите всех! — бросил Рудольфович вслед удаляющемуся бригадиру.

Взял Топилина под руку, потянул к выходу.

— Идемте, любезный Антон Степанович, покажу вам мое непутевое детище.

Асфальтированный дворик был окружен забором, который с двух сторон срезал склоны ложбины и поднимался вровень со строением. В углу красовались два микроавтобуса «WV» и вазовская «четверка». «Наш автопарк», — говорил о них Рудольфович. Из-за угла вышли два мохнатых ирландских волкодава. Следом, догоняя их на коротеньких, бодро барабанящих лапках, выскочил Боб. Глянул на Топилина без интереса. Ирландцы понюхали воздух и остановились, безучастно оглядев двор. Боб скользнул под микроавтобусы.

— У него тут пассия, — пояснил мимоходом Рудольфович. — Вон та, что в холке пониже, Брина. А этот верзила — Берг… Кое-как он к Бергу в доверие втерся. Что только не претерпел. Все надеется, когда Берг отвлечется, Брину оприходовать. Давненько не подступался, правда.

Внутри Топилина встретила такая же чистота и порядок. Стены обшиты той же вагонкой, что дом Рудольфовича. На стенах — несколько стенгазет. Топилин даже остановился, чтобы удостовериться. Так и есть, стенгазеты. Под заголовком «Наши ударницы и ударник» кривенькие строчки в три столбца и фотографии: сверху ударницы, справа ударник. На следующем ватмане, озаглавленном «Культурный отдых», — единственное фото: работник цеха, жонглирующий бабинами ниток.

— Сережа снимал, — вздохнул Рудольфович.

Весь цех представлял из себя разделенное алюминиевой перегородкой на две неравные части помещение, занимавшее второй этаж почти полностью. В самом конце уместились еще туалеты и небольшая кладовка. В меньшем отсеке — два широких фанерных стола для раскроя, в большем — тараторили, поблескивая под низко свисающими плафонами, электрические швейные машинки. Насчитал семь работниц. Еще несколько мест оставались свободны.

Иван Рудольфович предупредительно махнул всем рукой, одновременно здороваясь и предлагая не останавливать работу, и провел Топилина вдоль шумных столов. Швеи проворно манипулировали на столах кусками ткани, пропуская их то так то эдак под мелькающей иглой. Стоило председателю с Топилиным отойти к стене с мелкими, как бойницы, окошками, металлический стрекот в зале сделался не таким равномерным. Сначала одна, потом другая машинка, умолкнув, не включались дольше обычного. Стали слышны обрывки фраз, которыми перебрасывались швеи.