Чтение онлайн

«Почему бы нет? Взрослые люди. Ты только не рассказывай никому».

До сих пор он был капризен. Любой дефект женского тела расправлялся с его либидо, как гвоздь с воздушным шаром. Однажды сбежал от знойной красотки, разглядев ее выпяченный пупок: «Так и будет мне кукиш пузом показывать?» Анины изъяны нисколько его не отталкивали. Не нужно было учиться не замечать их. Счастье было вот такое — такие руки-ноги, такие формы, такой пупок… Под кожей на копчике обнаружилась некая жилка, незаметная, но отчетливо играющая под пальцем… когда он впервые нащупал ее, Аня пробормотала извиняющимся шепотом: «Особенность организма. Хрящик небольшой»… даже этот хрящик умилял и распалял Топилина.

Все повернулось удивительным образом в эти дни. Обычное тело обычной женщины стало главным занятием его жизни. Такого он не переживал даже в ранней молодости, когда азартно расправлялся с затянувшейся девственностью, в любую свободную минуту готовый кинуться голодной трусцой по городу, добывать новую неиспробованную плоть.

Домой к себе Топилин Анну не возит. Дома ремонт в разгаре. Всюду пыль, по утрам приходят штукатуры. Уже и не рад, что затеял. Но, с другой стороны, если бы не ремонт, как объяснить женщине, с которой спишь, почему в ее коммуналке можно, а в твоем двухэтажном — нельзя… Есть еще одна причина, о которой Топилин не хочет распространяться: он живет в квартале от Литвиновых. Машины могут встретиться на перекрестке. Да и в гости Антон захаживает.

Анне до ее соседей будто и дела нет. Поначалу, случалось, спрашивала, не встретил ли кого на лестнице или в коридоре. Но потом перестала. Если и переживает, что все может закончиться срамом, вида не подает.

— В следующий раз в гостинице, — договариваются они.

Но и в следующий раз Топилин является в коммуналку на Нижнебульварном — и Анна ни о чем не спрашивает, не напоминает об уговоре.

Здесь хорошо. А как будет в гостинице, неизвестно. И все-таки Топилин пытается образумить самого себя:

— В следующий раз в гостинице.

— Уболтал. Вот же черт настойчивый.

— Нет, в следующий раз точно.

В прошлую пятницу у Анны выдался неурочный выходной: на заводе меняли какие-то фильтры, ей предстояло принимать работу в воскресенье. И Топилин остался у нее на ночь. Провалялись в постели до позднего утра. Уже схлынули стальные волны, поднятые трамваями, покинувшими депо. На лестнице отгрохотали каблуки. Из-за штор расползалось солнце. Лежали, держась за руки, слушая молчание друг друга.

В то утро заявился Влад.

В замке поковыряли ключом, следом раздался стук в дверь.

Топилин оторвался от подушки.

— Кто?

— Сын, — шепнула Анна, выдергивая руку.

Встала, схватила халат.

— Ты что, собираешься открыть? — удивился Топилин.

Оглянулась.

— А ты как думаешь?

— Дурная привычка каждый раз открывать, когда постучат, — ворчал он, натягивая трусы и вспоминая, что остальная одежда снова осталась внизу, на диване.

— Он вообще-то сегодня доложен на игру уехать, — вслух размышляла Анна, затягивая пояс на халате.

Подцепила на ходу тапки, крадучись сбежала вниз, вернулась с Топилинской одеждой.

— Ты сядь там пока, — сунув ком одежды под одеяло, указала на стул, стоящий за выступом деревянной перегородки. — Уже ничего не изменишь. Попались, значит, попались, — руками развела. — И не одевайся пока, не вошкайся.

Ушла. Топилин сел, где сказала. В трусах, затаивший дыхание, с руками, уложенными на колени, — он напоминал себе призывника перед медкомиссией.

— Призывник Топилин!

— Я!

— Экий вы нескладный.

— Так точно!

Нельзя было на ночь оставаться. Непозволительная, непростительная опрометчивость.

Судя по доносившимся снизу звукам: шуршанию одежды, смущенному подростковому сопению, — Анна обнимала сына.

— У меня пять минут, мам, — услышал Топилин ломкий юношеский бас и облегченно выдохнул.

Они остановились посреди комнаты.

— Ты на игру едешь? — спросила Анна, и Топилин услышал, что она улыбается. — У тебя же сегодня отъезд?

— Поезд через час. Наши на вокзале уже. Я решил заскочить. На тачке доеду. Не смотри так. Пожалуйста.

— Как?

— Сама знаешь.

— Не могу.

— Мам…

— Не могу. Люблю тебя. Редко вижу. Домой переедешь, буду видеть каждый день — тогда, скорей всего, перестану так смотреть.

Топилин вслушивался в ее голос. Вся поглощена Владом. Про раздетого мужичка, припрятанного наверху, успела забыть.

Давно ли сидел, одетый и безмятежный, в доме Литвиновых, слушая кряхтение Елены Витальевны, вспомнил Топилин. Подумал: «А ситуации, в общем, не сильно отличаются». Что тогда, что сейчас: сидит, подслушивает чужую жизнь. Подивился нелепому повтору, чуть в голос не хмыкнул.

— Мам, я тут подумал… Короче, я был неправ тогда.

— Когда именно?

— Ну, чего ты… понимаешь же…

— Сынок, ты если пришел извиняться — извиняйся. Или передумал?

— Ничего не передумал, — Влад помолчал. — Да, пришел извиняться, — сказал он громче. — Прости. Я был неправ. Ты не виновата. Он сам тебя бросил. А ты — да, ты до последнего старалась. А он сам не хотел. Прости.

— И ты меня прости. Ладно?

— Да что… Ты старалась же, — голос его дрогнул, он басовито кашлянул и заторопился. — Все, мам, пойду. Поезд скоро.

— Тебе перед игрой, может, и не стоило приходить? Мог бы после. Я-то знала, что ты сгоряча, как всегда.

— Я тоже сначала думал: может, не надо. Но… не смог, короче.

— Поехать с тобой? Хочешь, одеваюсь и еду?

Топилин представил, как будет выбираться из запертой квартиры по карнизу, разгоняя недовольных голубей…

— Нет, мам. Не надо. Мне лучше одному, как всегда.

— Соперник трудный?

— «Локомотив». Не очень. Но у нас вратарь запасной. Основного поломали немного. Ладно, мам. Мне правда бежать пора. Тренер ругаться будет.