Чтение онлайн

Наверно, женщинам больше пришлось бы по вкусу, если бы слов было поменьше. Ведь в свое время он и сам посчитает «Эпипсихидион» Шелли безобразнейшей любовной поэмой: какая женщина согласится на родство со столь надуманной героиней?!

Однако свое последнее слово он скажет устами Дон Жуана в «Человеке и сверхчеловеке»: «Бывали и у меня минуты ослепления, когда я нес всякую чушь и сам в нее верил. Иногда, в пылу волнений, мне так хотелось радовать прекрасными словами, что я забывал обо всем и говорил эти слова. Случалось и так, что я чернил самого себя с дьявольским хладнокровием, которое доводило до слез. Но и в тех и в других случаях мне было одинаково трудно спастись. Если инстинкт женщины влек ее ко мне, оставалось одно из двух: или пожизненная кабала, или бегство».

Напомним, что Шоу ставил на первое место свою работу, а во флирте искал лишь отдохновения, и никаких усилий над собой это ему не стоило. Он рассуждал однажды, насколько же люди угнетены половой проблемой, холостяк им кажется едва ли не уродом: «Они не ведают, что плотской тирании избежали не одни попы всех мастей, от Святого Павла до Карлейля и Рёскина. Тысячи зауряднейших граждан обоего пола сознательно или под давлением обстоятельств — впрочем, вполне одолимых — сберегли силы для более разумной деятельности».

Он никогда не поступался общественным делом ради женщин, ибо никто из них не умел завладеть им целиком: «Лишь когда мною умно распорядятся, я осознаю свое существование, живу собственной жизнью. Женщины не умеют прибрать меня к рукам, и поэтому все любовные романы кончаются у меня трагически. Женщины держат свое на уме, давая мне фантазировать на их счет, а потом навалится ужасная тоска и несказанная скука. И дальше отправляется Вечный Жид — искать новую кабалу. В жизни то настоящее, что полезно и нужно».

Получилось, что даже ближайшие друзья не представляли себе размаха его любовных увлечений. Когда я разговаривал с лордом Пассфилдом [49] и Беатрисой Уэбб, первый заявил, что Шоу «споткнулся» только однажды, а Беатриса добавила: «И то ему дали подножку!» Но свидетельство это, очевидно, относится только к женитьбе Шоу, ибо тот же Уэбб однажды ему сказал: «А вы не теряете времени даром», — они все знали про миссис Петерсон и Флоренс Фарр.

Одно из преимуществ брака сам Шоу усматривал в том, что женатый мужчина — это уже не убойная дичь, по которой любая алчущая женщина может палить, сколько ей нравится. Он мог бы добавить, что такая охота редко ведется по правилам.

Всякие приключались с ним истории, но перечислять их и долго и незачем. Впрочем, об одной стоит рассказать, чтобы стало понятнее, отчего ему не льстило впечатление, которое он производил на женщин.

В двадцать с небольшим лет он увлекся младшей дочерью Маркса, Элеонорой. Он постоянно встречал ее в читальном зале Британского музея, где она перебивалась мелкой литературной работой (18 пенсов в час). Потом Шоу стал поклонником Маркса и агитатором, и общее дело сблизило их. Взаимная симпатия крепла. Однако отношения не успели расположить Элеонору в пользу Шоу.

Элеонора объявила друзьям, что собирается спалить свои корабли и зажить с доктором Эдуардом Эвелингом.

Эвелинг был такой человек, что сразу и не определишь. Шоу считал его неподкупной честности атеистом, шеллианцем, дарвинистом и марксистом; от своих убеждений, считал Шоу, Эвелинг ни на йоту не отступится даже на плахе. Но репутация его совершенно невозможна в части займа денег, мошеннических проделок и совращения женщин. Под предлогом забытого кошелька он мог занять у последнего бедняка шесть пенсов и в тот же самый день растрясти богача на триста фунтов — мол, расплатиться с долгами, хотя такой привычки за ним не было. Он мог недурно натаскивать к. экзаменам по естественным пред метам, и студентки наскребали по крохам деньги, чтобы уплатить ему за двенадцать уроков вперед. Некоторым еще везло: они получали за свои деньги письменное извинение, что приходится отменить уроки. А других он просто совращал и реквизировал микроскопы. Роль Луи Дюбеда в пьесе «Дилемма врача» скроена из подвигов Эвелинга, из «Смерти музыканта в Париже» Рихарда Вагнера и из переписки Шоу с дамой, превозносившей до небес своего покойного супруга (в пьесе этим занимается Дженнифер). Когда Эвелинг и Элеонора {«шили жить вместе (вообще-то он был женат, но с женою не жил), его вывели из своих рядов Брэдлоу и миссис Безант. Не пожелали с ним иметь дела ни Гайндман, ни фабианцы. Тогда он и Элеонора вошли в Социалистическую лигу, но очень скоро Моррис раскусил, с кем имеет дело, и выставил Эвелинга вон. Когда Кейр Харди основал Независимую рабочую партию, Эвелинг поспел и тут, но Кейр терпеть не мог бездельников. Наконец жена Эвелинга умирает. Немцы, разумеется, тотчас решили, что святой союз Элеоноры и Эвелинга будет скреплен законным образом. Они явно поторопились — надо было бы лучше знать любезного Эдуарда. Дошло до дела, и Элеонора вдруг узнает, что тот уже распорядился обретенной свободой, женившись на ком-то еще. Она заявила, что этого не вынесет и наложит на себя руки. Эвелинг не стал препятствовать столь удобному решению своих семейных проблем и надавал ей столько поводов, что долго тянуть не пришлось. И она не замедлила покончить с собой. Какие же выводы мог почерпнуть из этой истории Шоу? Против Эвелинга, казалось, не могла устоять ни одна женщина. А Эвелинг не был красавцем. Ниже среднего роста, с глазами василиска, он мало украшал человеческий род и более подходил для зала рептилий в зоологическом музее. Не урод, и все вроде бы на месте, но впечатление производил отталкивающее. Только голос у него был прекрасный — звонкий, благородного тембра.

Шоу читал и о косом Уилксе, который хвастал тем, что он без пяти минут первый красавчик в Европе; знал о Мирабо, неотразимого у женщин, — его прозвали тигром, запятнанным оспой. На эдаком фоне Шоу ничуть не льстили свалившиеся на него победы…

Тогдашние брачные законы были абсурдны — как и сейчас, впрочем. Осудив викторианские идеалы, чему немало поспособствовал Ибсен, и суровое благочестие неубедительной уже религии, интеллигенция вышла из-под указки привычной рутины и официальной церкви.

Шоу выступал ведущим представителем ибсенизма. Стяжая себе величие, одурачивал расхожую мораль в своих неотразимых диалогах Оскар Уайльд. За настоятельной потребностью критиковать и модернизировать условности, формы убеждения было забыто, что цивилизация строится на поведении людей, обусловленном договорными нормами, на соблюдении этих норм и этих условностей. Об этом Шоу заговорит позднее, но какие-то мысли завязывались у него уже в пору работы над «Квинтэссенцией ибсенизма». Он неизменно предостерегал женщину: не сжигайте оплошно свои корабли — сумейте прежде поставить себя законной женой. Недозволенные отношения — скажите, как серьезно! Шоу единственно возмущало, что люди играют в прятки. Вот если женщина независима в материальном отношении, тогда разговор особый. Молодых же бунтарей Шоу наставлял в том, что пренебрежение условностями достаточно усложняет жизнь, и провозглашать свободную любовь — это уже слишком. Поговорку: «Не бросай обноски — дождись обновки» он переосмыслил по-своему: «Не расстраивай старую сделку, пока не наладишь новую».

Его окружали мужчины, переженившиеся на сестрах своих скрученных болезнями жен; мыкались вокруг жены и мужья преступниц и сумасшедших — эти могли освободиться, лишь разорвав свои цепи. Ему ли утешаться мыслью, что правило его осуществимо? И все же он не уставал твердить свое.

Попутно отметим вот что: хотя Шоу убедил Флоренс Фарр развестись с давно ее оставившим мужем, дабы тот не нагрянул однажды со своими супружескими правами, и хотя Дженни Петерсон была вдовой, казалось, им и в голову не приходило выйти замуж за Шоу, что было бы вполне естественно с их стороны. Не думал об этом и Шоу. Выдерживая присутствие духа, он не жил вместе ни с одной из них. У него был очень свободный взгляд на вопросы пола, но дать женщине скомпрометировать себя, не сделав ее своей законной женой, — такое было не в правилах Шоу.

Из множества женщин, писавших Джи-Би-Эс любовные письма, скажем об одной, чтобы предупредить будущие недоразумения: не ровен час еще опубликуют ее дневник или его переписку. Звали ее Эрика Коттерилл. Знаки своего внимания она стала интенсивно подавать со времен шовианских сезонов в Придворном театре.

«Эрика начала атаку страстной мольбой о встрече, — рассказывал он. — Я предупредил, что это ей ничего не даст. Но переписка затягивалась, письма делались теплее, и тогда я взял отеческий тон. Тут бы ей и оскорбиться; она же еще усилила красноречивые призывы, и наконец я встретился с нею: может, удастся ее образумить.