Белый, белый день...
Шрифт:
Но он-то знал, что этот мир не так далек. Он везде… Рядом! А главное, он, этот разрывающийся кокон жизни, в самой душе его, Павла Павловича.
В такие одинокие, выморочные вечера он осознавал самое тяжкое для себя. Он, Кавголов, ученый, муж, отец, дед… Глава рода! Глава научной школы!.. Просто еще сильный и, кажется, мужественный человек… Только мыслящая песчинка в этом необозримом, никак не подконтрольном ему мире.
Атом! Квант… Ничтожество – по сравнению с тем, на что он должен ответить. Что ему противопоставить?
Хотя бы закричать. Предупредить…
Но не криком научного полудурка, которые тысячами строчат и строчат апокалиптические сценарии конца света, конца человечества.
Нет! Он не из них! Он, П.П. Кавголов, должен найти! Выделить, определить, доказать противоположное…
Если есть вселенский ужас – значит, есть и путь. Выход у человечества!
Только на каких он основах? Среди каких берегов? Где та скала, на которой зиждется спасение? Где тот свет человеческий, в луче которого зарождается, набирает силы, выпрямляется сфера Жизни?.. Жизни новой, проникновенно-ясной, издревле знакомой. Только потерянной, забытой в сутолоке эпох и дьявольской напасти.
Она же была! Есть! Она будет всегда… Всегда!
Но как ухватить, увидеть, проникнуть? Как возжечь в себе пламень этого понимания?.. В его-то старческих мозгах?
Это должен быть взрыв осознания, как догадки Гёте. Где? В чем? Откуда может прийти озарение?
П.П. закрыл глаза и заплакал… Только без слез.
Плакала какая-то самая глубинная суть его жалкого, старого существа. Плакал он один. Молча. В пустой, как каменный мешок, московской квартире…
Машины за окном неслись и неслись… А П.П. сидел, откинув голову. Так, чтобы выпрямился позвоночник. Чтобы расширились легкие. И в них вошло больше и больше воздуха! Чтобы за закрытыми веками было видно ночное небо… Другая, безмерная, вечная… уносящая его в Галактику отзывчивая пустота…
Он знал, как надо работать. И когда!
Он чувствовал, узнавал этот холодный, синеватый дымок вдруг почти бессознательный открытости… К пониманию чего-то самого простого… Но единственного! Распахивающегося перед ним…
Неожиданно раздался необычайно громкий телефонный звонок.
– Ну что, фельдмаршал? Небось спишь?
Голос Ростика был глухой, пьяновато-задиристый. Но все-таки веселый.
– Еще не сплю.
– Значит, один кукуешь, фельдмаршал?
– Что тебе надо? – резко спросил Кавголов. – Почти два часа ночи!
– А я только проснулся. Весь день, кажется, спал.
– Ну и спи дальше! – П.П. уже хотел положить трубку, но Ростик не дал:
– Ты не ершись, фельдмаршал! Я же не просто так звоню.
Кавголов замер.
– Наверное, я уже допился! – почти шепотом продолжал брат. – Но мне кажется…
– Что кажется?
– В моей кухне… кто-то убирается! Я отсюда, из спальни, слышу.
– Ну так встань, посмотри! Может, воры?
– Женщина убирается… Тихо, осторожно… Чтобы меня не разбудить!
– Может, Лёля? – Кавголов имел в виду жену брата, с которой тот уже лет десять, как развелся.
– Лёлька?! – усмехнулся брат. – Она бы, наоборот, такой грохот устроила! Чтобы все черти из квартиры сбежали!
Ростик замолчал. Только слышно было его неровное, сдавленное дыхание. Молчал и П.П.
– Я знаю, – наконец проговорил Кавголов, – кто у тебя на кухне.
– Ты ее тоже видишь? – быстро, шепотом спросил Ростик. И, не дожидаясь ответа, добавил с облегчением: – Ну слава богу! А я уж думал, глюки!
– Значит… не у тебя одного, – почти про себя сказал П.П. – Что ты замолчал?
– Она, кажется, сюда идет!
– А ты испугался?
Минуту-другую в трубке было совсем тихо. Потом издалека, еле слышно, прозвучал голос Анны Георгиевны:
– Сейчас куриный бульон будет готов. Выпей, Ростик, чашечку! Потом, минут через пятнадцать, другую! А потом, Ростик, надо снова спать… Ты не бойся, я никуда не уйду. Посижу тут с тобой.
– Ты… за мной пришла?! Уже пора? Да? – Голос Ростика срывался. У него перехватывало дыхание.
– Ни за кем я не пришла, – вздохнула Анна Георгиевна. – Ты кому звонишь?
– Павлу.
Анна Георгиевна взяла трубку.
– Паша? Это я! Ты не беспокойся. Я побуду с Ростиком. – И добавила глуше: – Сколько смогу.
– А как ты узнала?!
– Да уж узнала! – Она вдруг всхлипнула. – Забросил ты брата! Совсем забросил!
– Он же взрослый человек! Сам творит, что ему вздумается. Вспомни Георгия Федоровича, деда, отца твоего. Одна порода!
– Но ты-то должен понимать!
– Почему именно я?
– Что мы с тобой – всё по телефону? Нам надо наедине поговорить! А пока тоже ложись спать… И за Ростика не беспокойся. Ты же знаешь… Я его поправлю! – И добавила тише: – Хотя бы на какое-то время.
– Только не давай ему пить!
– Это уж мое дело! Ты спи. Спокойной ночи! – И неожиданно добавила: – Павлушенька!
В трубку ворвался громкий, веселый, залихватски-пьяный голое брата:
– Ура, фельдмаршал! Маманя-то у нас гений! Голоса матери и Ростика отодвинулись. П.П. уже еле их слышал.
– Маманя! Где ты нашла этот штоф? Я уж думал, его давно разбили!..
Павел Павлович осторожно положил трубку. И закрыл глаза.
VI
Она понимала, что ей уже давно надо было возвращаться. Анна Георгиевна дала слово. И не просто слово, а поклялась судьбами своих внуков, что только три дня пробудет на старой, грешной, весенней московской земле.
И на что ушли эти дни?
Она не могла отказаться от того, чтобы не увидеть свою дорогую Машеньку Романову. Единственную, наверно, кто еще помнит ее молодой, цветущей, наивной…