Чтение онлайн

— Где ты их взял? — медленно, с расстановкой спрашивает мать, и лицо у неё становится холодным и чужим.

— В саду.

— В каком саду?

— Мне дядя Василь разрешил.

— А это ещё кто?

И Серёжа, вначале хмурясь и сбиваясь, а потом быстро и горячо рассказывает матери, как собирал яблоки под деревьями, потом встретил дядю Василя, потом дядя Василь узнал про дядю Федю и обрадовался, а потом уже они нарвали яблок прямо с веток, и вот это, самое большое...

— Да зачем же так много, — облегчённо улыбается мать, — разве я все съем?

— А ты ещё кому-нибудь дай, — решает Серёжа, — кто болеет.

Вскоре мать оставляет Серёжу одного, и он долго сидит на красной скамейке, почему-то особенно остро переживая своё одиночество именно здесь, возле матери, на высокой горе, крепко продутой больничными запахами. Солнце, медленно отламываясь от неба, падало за далёкие горы, и спокойная предвечерняя тишина мягко оседала на раскалённую за день землю.

— Серёжа! Ты не уснул?

А он и не заметил, как совсем близко подошла мать.

— Это тебе. — Она протягивает ему большой свёрток, в котором, он это знает, конфеты и печенье. Но, против обыкновения, гостинцы его обрадовали не очень, и Серёжа говорит матери:

— Это ведь тебе... Я не хочу.

— Ну вот ещё! Разве можно отказываться?

Потом, значительно позже, он поймёт, что в эту встречу с матерью, впервые испытывая щемящую жалость к ней, он словно бы предчувствовал всё, что произойдёт с нею.

— Я попросила Галю, она проводит тебя до автобуса,— говорит мать.

Серёжа пристально, не мигая, смотрит на неё, и вдруг бросается к ней, крепко обнимает и быстро, захлебываясь слезами, говорит:

— Не хочу! Не хочу! Не хочу!..

Серёжа с Галей спускаются с горы, и на повороте Серёжа ещё раз оглядывается и видит мать у больничных ворот. Она грустно машет ему, потом показывает, чтобы он шёл и не задерживал Галю. Серёжа вздыхает и только теперь замечает, что самое большое яблоко всё ещё у него в руках.

— Как же ты не побоялся так далеко идти один? — спрашивает Галя.

Галя, та самая девушка, что первой встретила его в больнице. Серёжа опять робеет перед нею, говорит скованно и неохотно.

— Ноги, наверное, болят?

— Нет.

— Ты маму сильно любишь? — неожиданно спрашивает Галя.

Серёжа хмурится и не отвечает.

— Любишь, — сама себе со вздохом отвечает Галя. — Ты ведь вон какой молодец: мало того что пешком пришёл, а ещё и яблоки для матери принёс... Правильно, Серёжа, так и надо делать всегда.

— А маму скоро отпустят? — спрашивает Серёжа.

— Маму? — Галя не ожидала этого вопроса и немного растерялась. — А вот ещё немного подлечим мы её, — говорит она неестественно бодрым голосом, как принято говорить о больных в среде нянечек и санитарок, — и тогда отпустим... Вот мы и пришли. Ты подожди меня здесь, я билет куплю.

Галя уходит в кассу за билетом, а Серёжа опять смотрит на смутно белеющую в сумерках больницу. Сейчас она вроде бы парит над землёй, так темно ниже и выше её. Гофрированная жесть на крыше матово взблескивает в невидимых лучах закатившегося светила.

— Серёжа! — громко окликает Галя, — давай в автобус. А то прозеваем...

Они подходят к автобусу, и Серёжа, наконец-то решившись, протягивает яблоко Гале.

— Это мне? — удивляется Галя и берёт яблоко, и улыбается, и ямочки на её щеках, как две застывшие слезинки, продолговато расплывшиеся по щекам.

— Спасибо, Серёжа, спасибо...

Когда автобус трогается, он машет Гале и ещё несколько секунд видит её белое круглое лицо и грустно улыбающиеся глаза.

Такую странную повозку Серёжа видел впервые. У неё были только передние и задние колёса, соединённые между собою длинной деревянной балкой. И ещё у этой повозки, как у машины, были тормоза. И если сама повозка, с втулками и осью, подушками из прямоугольного бруса и стойками, всё-таки походила на бричку деда Плехеева, в которой он со склада на конюшню возил мешки с овсом, то тормоза ни на что другое не походили, потому что их просто не было в Озёрных Ключах. Как говорил дядя Федя, повозку и тормоза придумали специально для того, чтобы возить лес по горной дороге. И вот сегодня Серёжа вместе с дядей Федей впервые поехал за лесом именно на такой повозке.

Выехав за село, они миновали густые посадки шелковичника, и сразу за ними дорога стала круто карабкаться вверх. Муха и Лысуха крепче впряглись в хомуты, так что упруго напряглись постромки, и, не сбавляя шага, мотая длинными головами, дружно потянули повозку на подъём.

— Н-но! — изредка покрикивал дядя Федя, чмокая губами и дёргая вожжи. Получалось это у него как-то не сердито, и лошади на понукания не обращали внимания. — Н-но!

А ещё только начиналось утро, и весь день был впереди. Раскалённая горбушка солнца робко показалась над горами, но быстро стала вытягиваться и округляться, а через минуту это был уже шар, на который нельзя было смотреть.

Наконец они осилили первый подъём, и на повороте Серёжа увидел село. Далеко внизу тянулись две параллельные ниточки домов, белея шиферными крышами и никелированными желобами на углах. С высоты дома и сады, каменные ограды и колодец в центре села казались красивее, чем были на самом деле.

— Ты, Серёжа, наверное, не выспался? — спросил дядя Федя, доставая из кармана выгоревшей гимнастёрки кисет с куревом.

— Выспался.

— А то поспи немного. Голову вот сюда, мне на колени, а ноги на дышло...