Чтение онлайн

В 1920 году, когда А. И. Деникин, покинув Россию, жил несколько месяцев в Англии, в разговоре с Милюковым, принимавшим деятельное участие в формировании Временного правительства, он спросил его: почему, собственно, безликий князь Львов стал премьером. На что Милюков откровенно ему ответил:

"Выдвигались два кандидата: один - заведомая жопа, а другого хорошо еще не знали".

Этим не совсем научным, но зато образным определением качеств первого премьера Временного правительства (записанным в неопубликованной рукописи А. И. Деникина) профессор Милюков осветил любопытную историческую подробность.

Как мы знаем, февральская революция явилась неожиданностью для всех. Однако еще с начала 1916 года и Милюков, и другие члены прогрессивного блока намечали состав министерства общественного доверия, которое, по их расчетам, должно было без революции сменить отжившее и негодное старое правительство. Список кандидатов, как писал историк С. П. Мельгунов, "не был устойчивым и твердым - он зависел от конъюнктуры дня". Но когда 1 марта под давлением событий пришлось наконец всерьез задуматься над составом Временного правительства, то на помощь пришли заранее составленные списки кандидатов, где князь Львов намечался на пост Председателя Совета Министров. И здесь, на примере князя Львова, становится очевидной та необдуманная беспечность, с которой русские либералы подошли к кардинальному для них вопросу о выборе подходящих членов нового правительства.

Павел Николаевич Милюков (1859-1943) - ученый-историк, свидетель и участник больших событий, внес своими многочисленными печатными трудами чрезвычайно ценный вклад в русскую историческую и мемуарную литературу.

Но Милюков в роли политика проявил весьма мало дальновидности. Не желая падения монархии, а стремясь лишь к ее изменению в строго конституционном направлении, своими думскими речами в 1916 году Милюков больше, чем другие, способствовал подрыву авторитета трона. А когда расшатанный трон наконец повалился, он бросился поддерживать его и уговаривать брата отрекшегося царя не отказываться от престола.

Заранее обдумывая и намечая преемников старой власти, он выставил на роль Председателя Совета Министров и министра внутренних дел кандидатуру почти неизвестного ему князя Львова, которого сам Милюков впоследствии обозвал человеком "гамлетовской нерешительности, прямо противоположным тому, что требовалось от революционного премьера".

Когда давление слева и надвигавшаяся волна анархии стали размывать шаткие устои буржуазного Временного правительства, то, несмотря на все происшедшие в стране перемены и на начавшийся развал Российской империи, Милюков, предаваясь нереальным мечтаниям, упрямо продолжал настаивать на Константинополе и проливах, на том, чтобы они отошли после войны к России согласно секретным договорам между союзниками и царским правительством.

В 1918 году, за несколько месяцев до полного крушения центральных держав, Милюков, решив, что Германия выйдет из войны победительницей, явился проповедником германской ориентации.

Такие же неожиданные политические изгибы проделывал Милюков и в период своей долгой жизни в эмиграции. До самого конца он мнил себя опытным политиком и реалистом-практиком. На самом же деле в этой области он оказался не профессионалом, а наивным любителем. И нашумевший на всю Россию вопрос, брошенный им с укором царскому правительству в Думе осенью 1916 года: глупость или измена?
– с ударением на слово глупость, - в конечном счете обернулся бумерангом против политической репутации того, кто эту крылатую фразу пустил в ход.

А потому неудивительно, что непродуманная акция Милюкова и других русских либералов - людей благих намерений, но без практического опыта в государственных делах - свелась к молниеносной сдаче всех позиций напористому давлению Совета рабочих и солдатских депутатов.

Оглядываясь на прошлое и думая, по-видимому, о близких себе по духу либеральных кругах, Антон Иванович Деникин высказал в своих "Очерках русской смуты"верную мысль:

"Революцию ждали, но к ней не подготовился никто, ни одна из политических группировок. И революция пришла в ночи, застав их всех как евангельских дев, со светильниками погашенными. Одной стихийностью событий нельзя все объяснить, все оправдать. Никто не сделал заблаговременно общего плана каналов и шлюзов для того, чтобы наводнение не превратилось в потоп"

После ухода Гучкова и Милюкова в начале мая образовалась первая правительственная коалиция с социалистами. В правительство вошло шесть социалистов (три социалиста-революционера, два меньшевика и один народный социалист).

Самым видным из министров-социалистов был Александр Федорович Керенский. В марте 1917 года, когда он стал министром юстиции, ему еще не было 36 лет.

Генерал Деникин, издали наблюдавший перемены в Петрограде, отметил, что в Ставке к назначению Керенского на пост военного министра отнеслись без предубеждения. "Керенский, - писал он, - совершенно чужд военному делу и военной жизни, но может иметь хорошее окружение: то, что сейчас творится в армии, - просто безумие, понять это не трудно и невоенному человеку".

Керенский считал необходимым начать наступление. Но при развале армии это могло осуществиться лишь путем возбуждения в солдатах "революционного патриотизма". И Керенский взял на себя возбуждение этого чувства в разлагающихся войсках. Начались его бесконечные поездки по линии фронта и ближайшего тыла.

"Он говаривал, - писал о Керенском Милюков, - что массы не умеют признавать власть "в пиджаке". Он облекся во френч и очень быстро усвоил себе наполеоновские позы, повелительный тон, не допускающий возражений, гремящий голос, переходивший в нервический крик при попытке сопротивления, отрывистую рубленую речь в распоряжениях и торжественные карамзинские периоды в декларациях".

В этот сложный период, когда множество людей, выбитых революцией из привычной колеи жизни, кривили душой, подлаживаясь к новым политическим настроениям, Антон Иванович Деникин сохранил полное душевное равновесие. В его цельной натуре мысль не шла вразрез со словом и делом. В его письмах к невесте мы находим те же размышления и взгляды, которые он открыто высказывал строителям новой государственной жизни в Петрограде.

Выдержки из этих писем публикуются впервые.

5 апреля 1917 года

Политическая конъюнктура изменчива. Возможны всякие гримасы судьбы. Я лично смотрю на свой необычный подъем не с точки зрения честолюбия, а как на исполнение тяжелого и в высшей степени ответственного долга. Могу сказать одно: постараюсь сохранить доброе имя, которое создали мне "железные стрелки", и не сделаю ни одного шага против своих убеждений для устойчивости своего положения".

Говоря затем об утомительной и нервной рутине своей жизни в Ставке, Антон Иванович заканчивал письмо следующей фразой: "Все это пустяки. Если... только волна анархии не зальет армии".