Чтение онлайн

Когда проступок твой владыка милосердный Узнает, перед ним не отрицай свой грех. Во всем ты повинись и попроси прощенья. Грех запирательства опасней прежних всех.

Между Акылом, сыном Абу-Талиба [6] , и Моавией [7] была дружба непорочная и сотоварищество прочное. Но однажды путь их привязанности оказался в шипах, а лик любви их осыпал прах. Акыл от Моавии удалился и от посещения его собраний устранился. Моавия, прося прощенья, написал ему в письме: «О предмет наивысших стремлений сынов Абд-ул-Моталлиба! О возвышенная цель Аль-Кусаия! О источник почестей сынов Хашима! [8] Славный знак пророческого достоинства на всем, что касается вас, и почет высокого посланничества на семье вашей. Куда скрылось все прежнее великодушие и мягкость и терпимость? Вернись ко мне, ибо в происшедшем я раскаялся и минувшим опечален».

Мишенью стрел вражды твоей доколе буду, Без веры, без души от этой боли буду? Перед тобою ниц здесь на земле простерт я, И даже под землей в твоей я воле буду.

Акыл написал ему в ответ арабское четверостишие, смысл которого сводился к следующему: когда благородный бывает огорчен другом, надлежит ему избрать уголок отдаления и уйти в местечко самоуглубления, но не к злу препоясать чресла и не к злоречию развязать язык.

Когда твой лучший друг тебе захочет злого, С ним только разлучись, не надо зла другого. Ни в пререкания, ни в тяжбу не вступай, Путь примирения навек не закрывай.

Снова стал Моавия просить извинения и умолять о мире и ценою мира послал ему сто тысяч дирхемов.

О прощенье моли, оправданья ищи, если видишь, Что устои разбились у дружбы старинной твоей. Если ж словом исправить не мог поврежденное зданье, Кирпичей золотых и серебряных ты не жалей.

Хажжаж [9] на охоте отбился от своих воинов. Подъехав к одному холму, он увидел бедуина, который, сидя, искал в своем рубище насекомых, а вокруг него паслись верблюды. Животные, увидав Хажжажа, в испуге бросились бежать. Бедуин поднял голову и сердито сказал: «Кто там, да проклянет его Бог, пришел из пустыни в роскошной одежде?» Хажжаж, ничего не сказав, приблизился и приветствовал: «Мир тебе, о бедуин!» Тот ответил: «А тебе да не будет ни мира, ни милости Божией, ни благословения его!» Хажжаж попросил воды. Бедуин сказал: «Сойди униженно и смиренно с коня, а я, ей-богу, тебе не слуга и не товарищ». Хажжаж слез с лошади и выпил воды, потом спросил: «О бедуин, кто, по-твоему, лучший из людей?»

— «Посланник божий, да благословит и спасет его Господь тебе на досаду», — отвечал бедуин. «А что ты скажешь относительно Алия, сына Абу-Талиба?» — снова спросил Хажжаж. «Благодетельность и величие имени его не вмешают уста», — отвечал бедуин. «А что ты скажешь относительно Абд-аль-Малика, сына Мирвана?» [10] Бедуин молчал. Хажжаж сказал: «Что же, отвечай мне!» — «Он плохой человек», — ответил бедуин. «Почему?» — «Произошло от него злое дело и заполнило собою все от Востока до Запада». — «Что же это такое?» — «А то, что он поставил над правоверными этого бесчестного и развратного Хажжажа». Хажжаж ничего не сказал, а в это время пролетела птица и крикнула. Бедуин обернулся к Хажжажу и спросил: «Эй, муж! Кто ты такой?» — «А почему ты меня спрашиваешь об этом?» — «Потому что эта птица известила меня, что подходит войско и что ты — начальник его». При этих словах действительно появились воины Хажжажа и, подъехав, приветствовали его. Бедуин, увидав это, побледнел. Хажжаж повелел, чтобы всадники взяли бедуина с собою, и, когда на другой день утром принесли накрытый стол и собрались люди, он позвал его к себе. Бедуин вошел и обратился с приветствием: «Мир тебе, о князь! Милость и благословение Божие да будут над тобою!»

Хажжаж сказал: «Я не поступлю так, как поступил ты. Мир и тебе!» И прибавил: «Садись и ешь». Бедуин возразил: «Пища твоя, и если ты дашь позволение, то я поем». — «Я уже дал позволение», —ответил князь. Бедуин присел и протянул руку, говоря: «Во имя Господа. Ах, если бы пожелал Господь, чтобы и после еды не случилось ничего худого». Хажжаж рассмеялся и сказал: «Вы ничего не знаете о том, что произошло вчера со мною и с ним?» — «О князь, — взмолился бедуин, — ради Бога, не разглашай сегодня нашу вчерашнюю беседу». На это Хажжаж сказал: «Выбирай, бедуин, одно из двух: или оставайся у меня, и я сделаю тебя одним из моих приближенных, или же я отошлю тебя к Абд-аль-Малику, сыну Мирвана, уведомив его о том, что ты говорил. Пусть он тогда делает с тобою, что хочет». — «А можно поступить и по-другому», — возразил бедуин. «Как же?» — спросил князь. «А вот как: позволь мне спокойно возвратиться в мою страну, и в другой раз ни ты меня не увидишь, ни я тебя». Хажжаж рассмеялся и повелел, чтобы бедуину дали тысячу дирхемов и отослали домой.

Следует каждому складной и ласковой речью Нрав притеснителя от притеснений отвлечь. Низкого духом, забывшего щедрость и милость, Силою слова от злых заблуждений отвлечь.

Про Абдаллаха, сына Джафара [11] — да ниспошлет им обоим господь благословение!—передают, что однажды он отправился в путешествие. Спешившись у принадлежащей неким людям пальмовой рощи, он увидел, что сторожившему ее молодому черному невольнику принесли на обед три хлеба. Тут же находилась собака. Раб бросил ей один из хлебов. Собака съела. Тогда он бросил другой; собака тоже съела. Он бросил третий, и собака опять съела. Абдаллах — да ниспошлет ему Бог благословение! — спросил у раба: «Из чего состоит твое дневное пропитание?» — «Из того, что ты видел», — отвечал невольник. «Почему же ты не воспользовался им сам?» — «Потому, что собака эта чужая.

Мне кажется что она пришла издалека и что она голодна, вот я и не хотел отпустить ее голодной». — «А что же ты будешь есть сегодня?» — опять спросил Абдаллах. «Буду поститься», —ответил невольник. Тогда Абдаллах сказал самому себе: «Все люди упрекают меня в излишней щедрости, но этот невольник щедрее меня».

Раба, сад и все, что там было, купил и, дав рабу вольную, подарил ему купленное имущество.

В Медине жил ученый, трудолюбивый, полный рвенья, в знанье богословских наук достойный изумленья. Однажды проходил он мимо лавки торговца рабами и увидел молодую рабыню-певицу. Совершенство ее голоса планету Нахид смутило, а красоте ее лика дивилось дневное светило. Он пленился ее красотой, очаровался ее родинкой, ее кос густотой. Вняв ее песне, бремя бытия он повлек в пустыню уничтожения. Стремясь слышать ее голос вновь и вновь, он из тесноты разума вышел на просторный путь к дворцу самозабвения.