Бегство
Шрифт:
— Какое событие?
— Арест Горенского, разумеется!.. Я не буду от вас скрывать: между ней и нашим бедным князем был роман! Извините это глупое слово, ну, не знаю, как сказать… Да я и сама хорошо не знаю, что именно у них было. По-видимому, он ей сделал предложение… И представьте, в тот самый день, когда его схватили. — Голос Муси дрогнул. — Он в этот день должен был у нас обедать, не пришел. Ночевать тоже не пришел. На следующее утро она бросилась с Никоновым искать, металась по всему Петербургу, обивала пороги. Нельзя описать, какую энергию она проявила! И только то удалось узнать, что его арестовали! За что, почему, не говорят. Я уверена, он ни в чем не повинен, во всяком случае ничего серьезного. Однако вы понимаете, что значит теперь арест… Вчера Глаша свалилась! Сильный жар, и кровь пошла горлом… Доктор, правда, успокаивает, но не очень… Вы догадываетесь, каково мне теперь уезжать!
Муся вынула платок и вытерла слезы.
— С ней остаются Сонечка, Витя, а из старших Никонов, он к нам переезжает… Что же мне делать, Александр Михайлович, если Вивиану приказано выехать?
— Разумеется, вы должны ехать с ним.
— Ведь, правда, должна?.. Но так это тяжело и больно!
Она помолчала, ожидая, что Браун теперь скажет, зачем пришел.
— Как по-вашему, что может быть с бедным Алексеем Андреевичем?
— Думаю, что он погиб, — ответил кратко Браун.
Муся с ужасом на него уставилась.
— Как погиб? Вы думаете, его могут… расстрелять?
— Если уже не расстреляли.
Она заплакала. Весь город говорил о начавшемся терроре, но ей не верилось, что князь может быть расстрелян.
— Извините меня…
Браун встал, прошелся по комнате и снова сел. Он, видимо, со скукой ждал, чтобы Муся перестала плакать.
— Александр Михайлович, может быть, вам что-нибудь известно и вы не договариваете?
— Нет, я ничего не знаю.
— Наверное? Дайте честное слово.
— Даю вам слово. Я знаю только, что в городе ежедневно расстреливают людей сотнями. Думаю, что все арестованные, — люди обреченные.
— Боже мой!.. Неужели ничего нельзя сделать?.. — вытирая слезы, спросила Муся.
— Ничего нельзя сделать.
— Найти какой-нибудь ход?.. Александр Михайлович?.. Ведь надо же…
— Я никакого хода не знаю.
— Но ведь есть и среди них порядочные люди!.. Александр Михайлович, мне Фомин в свое время говорил, что к князю очень хорошо относится Карова, знаете? Они вместе служили… Он говорил мне, что вы с ней хорошо знакомы? Теперь она в этой Чрезвычайной Комиссии… Как вы думаете?
— Я о ней думал. Но она ничего не сделает. Попробуйте… Предупреждаю только, одна ссылка на меня погубит того, кто сошлется.
— Вот как?.. — Несмотря на свое волнение, Муся с любопытством взглянула на Брауна. — Значит, неверно, что она порядочный человек? Если вообще среди них есть порядочные…
— Послушайте, — сказал нехотя Браун. — Бывает так, знаешь человека годами и думаешь, что хорошо его знаешь: хороший, порядочный, благодушный человек. А вот, в один прекрасный день, разговариваешь с ним — и вдруг, по оброненному замечанию, по брошенному взгляду, по легкому смешку, видишь, сколько в нем мелкого, злобного, низкого… Вот так было у меня и с Каровой. Да, если хотите, она по природе недурной человек. Но это до первого прорыва другого мира. Жизнь была с ней неласкова. Она за это теперь платит, сама того не зная, сама собой любуясь.
— Я все-таки пошлю к ней Никонова.
— Это связано для него с риском.
— Григорий Иванович совершенно бесстрашный человек. Он ходит по их учреждениям и всячески их в глаза ругает… Прямо сумасшедший!.. Если б вы знали, как он себя вел в эти дни, как он работал для князя, для Глаши, которую он, кстати сказать, всегда терпеть не мог! Я только теперь оценила по-настоящему Никонова.
— Боюсь, что его попытка будет безнадежна.
— Все-таки я надеюсь, что вы ошибаетесь, когда так ужасно говорите о князе… Но если!.. Боже мой, с ней что тогда будет?
— С кем? — рассеянно спросил Браун.
— С Глашей, разумеется, — ответила Муся с некоторым раздражением. Невнимание задевало ее и теперь.
— Да, ее очень жаль… Они будут и дальше жить на этой квартире?
— Все четверо, с Никоновым. Я им все оставляю, и квартиру, и деньги.
— Сколько? — спросил Браун простым тоном, точно не находил ничего неуместного в своем вопросе.
— Я не знаю, сколько, — ответила Муся. — Все, что у меня есть. Правда, у нас осталось не так много. Папа должен был нам переводить из Киева, но…
— Сколько же у вас есть денег? — повторил вопрос Браун. Муся, невольно подчиняясь его тону, назвала приблизительную цифру: она сама плохо знала, сколько еще оставалось в тайниках.
— Я им с радостью оставила бы и свои драгоценности, но они стоят недорого, а теперь в Петербурге вообще ничего не стоят, — сказала Муся. — У Глаши тоже что-то есть: жемчуг, серьги… У Сонечки и у Вити нет ничего, однако Сонечка уже немного зарабатывает в кинематографе, и ей обещают прибавку. А из Англии я смогу им присылать. Ведь оттуда верно удастся?.. Во всяком случае на первое время они трое обеспечены.
— Вы говорите, трое, — сказал, помолчав, Браун. — Виктор Николаевич дома?
— Витя? Нет, я его послала к доктору, в аптеку, еще куда-то. Он так убит тем, что я уезжаю, — вставила Муся, и опять лицо ее осветилось той из ее прежних улыбок, которую она себе бессознательно запретила. — Но что вы хотели сказать?
— Я хотел вам сказать, что Вите тоже необходимо уехать и притом возможно скорее… Должен вам сообщить, Марья Семеновна, он состоял в одной организации, которая теперь выслежена и разгромлена.
— Не может быть! — сказала, бледнея, Муся. — Не может быть!
— Да… Я не думаю, чтобы Чрезвычайная Комиссия знала об его участии в этой организации. Я даже уверен, что там о нем ничего не знают. Слежки за ним не было, иначе его давно схватили бы. Никто из арестованных до сих пор людей об его участии не имел понятия, так что непосредственной опасности нет. Но все-таки… Могли выяснить, что Горенский бывал у вас. Да вот, вы говорите, Глафира Генриховна открыто о нем хлопотала. Если Витю начнут допрашивать, он, по юности и неопытности, может наговорить лишнего. Тогда он погиб.