Башня
Шрифт:
Кабина плавно пришла в движение, никаких рывков и подергиваний (ну а что еще можно ожидать от лифтов, установленных в ее любимой Башне?), но Марину это обстоятельство не обрадовало. Она прекрасно понимала, что все происходит совсем не так, как должно происходить.
Лифт проехал совсем немного — несколько этажей. Он выполнял последнее указание сервера: встать на прикол в самом низу Башни, подбирая по пути всех желающих. Случилось так, что единственными и последними желающими стали женщина с тридцать девятого этажа и ее двенадцатилетний сын.
Внезапно кабина сильно дернулась, будто с размаху ударилась о невидимое препятствие. Полозья, по которым скользили боковые ролики, от сотрясения Башни погнулись, и лифт намертво заклинило между тридцать четвертым и тридцать третьим этажами.
Марина и Валерик не удержались на ногах и упали на пол. Все это напоминало непрекращающийся дурной сон, который с каждой минутой становился все страшнее.
Кабина дрогнула и накренилась, женщина и мальчик перекатились по наклонному полу в угол. Сверху послышались глухие удары: что-то тяжелое методично било по потолку.
— Мама, что там? — Силы Валерика были уже на исходе. И без того перегруженный ужасом детский разум отказывался осознавать происходящее. Его губы прыгали, из глаз катились слезы…
Удары продолжались: метры прочного толстого троса и кабель, разматываясь до конца, падали на крышу лифта.
Свет мигнул в последний раз и погас, Марина с сыном оказались в полной темноте. Она уже готова была закричать, она и кричала, изо всех сил зажимая ладонью рот. Ее тело билось в беззвучном крике, но Марина понимала, что она не вправе выпускать этот рвущийся из груди вопль отчаяния на волю. «Что угодно, только не кричать! Только не кричать!»
Легче оказалось заплакать.
Что она и сделала. Марина крепко обхватила Валерика и прижала к себе, машинально подумав, как было бы хорошо, если бы он был таким же маленьким, красным, со сморщенной кожей, как тогда, когда родился.
Она бы засунула его обратно, в утробу, и тогда наверняка смогла бы защитить сына, спасти от этого злобного и грозного мира, от этой судьбы — людоедки с окровавленными клыками, чьи подарки, перевязанные алой ленточкой, всегда таят в себе что-то недоброе.
Что-то, что рано или поздно тебя убивает…
Кстин отыскал глазами указатель с надписью «МКАД — Запад» и свернул под стрелку.
МКАД — не самая удобная дорога для мотоциклиста, по крайней мере, для мотоциклиста, который едет на «ИЖ-Планете 5». Он забился во второй ряд, считая справа, и дал полный газ.
Двигатель натужно тарахтел — от «двухтактника» ничего другого ожидать не приходилось, — но он упорно работал и нес хозяина вперед.
«Суббота… Вчера… Всего лишь вчера — и так давно. „Я тебя люблю“, — вот что я должен был сказать. И не сказал. Почему? Наверное, я боялся, что она рассмеется. И может быть, это было бы правильно — с ее стороны. Где она, эта граница между „вы мне нравитесь“ и „я тебя люблю“? Где она проходит и в чем она заключается? В дрожании рук и в томительном сосании под ложечкой? Или в том, что ни о чем другом думать не можешь — все время пытаешься представить себе лицо, запах, жесты, движения, голос?
А она бы и рассмеялась. Ну может, не прямо в глаза, тихо улыбнулась бы — холодной и немного отдаляющей улыбкой, но… Что угодно — только не эта улыбка. Поэтому я и не решился. Глупо. Что плохого в том, что я ее люблю? И что плохого в том, чтобы сказать ей об этом?»
Он знал что. Самое страшное — услышать в ответ: «А я вас — нет». Или главное — любить, а остальное пусть катится ко всем чертям?
Они ехали в лифте на тридцать девятый этаж, и лотки с мороженым холодили ему руки. Он думал, что эти секунды, проведенные так близко от Марины, запомнятся ему навсегда. Он чувствовал, что вряд ли они еще когда-нибудь будут так близки, разве что опять поедут вместе в лифте.
Кстин украдкой наклонился к ней и вдохнул запах, льющийся от ее мягких волнистых волос, и аромат тела, пробивавшийся из-за воротника блузки. Ему хотелось съесть эту женщину, как аппетитную булочку, и, кажется, он нашел ответы на все свои вопросы. Да, он любит ее. Просто потому, что она женщина и ОНА — это ОНА. Других причин он не видел.
От ее запаха у него начала кружиться голова, а от ее вида… Он прижимал к животу лотки с мороженым, покрытые холодными капельками воды, и от этого на футболке появлялись влажные пятна.
В тот момент ему хотелось, чтобы Башня была бесконечной; чтобы они ехали и ехали вверх не останавливаясь.
На табло появилось число «39», и лифт замер. Марина вышла первой и направилась к двери своей квартиры. Кстин отметил, что в ее движениях сквозила какая-то нервная неловкость, но… Это было пустяком по сравнению с теми кренделями, которые выделывали его ноги. Он дрожал, как от холода, но не мог отнести это на счет трех несчастных лотков с мороженым.
«Если бы можно было наброситься на нее, срывая одежду и лаская губами каждый сантиметр ее кожи… » Если бы…
Нельзя. С ней все было по-другому. Он не мог на нее наброситься — до тех пор, пока не прочел бы в ее глазах немое разрешение. Сейчас ему хотелось только любоваться этой женщиной — и ничего более. Любоваться и обожать.
Ах да! И еще — повесить занавески на кухне.
Марина достала магнитную карточку: здесь, в Башне, они заменяли ключи. Кроме того, электронный замок служил надежной сигнализацией. Марина открыла дверь, сняла телефонную трубку, набрала «О» и сообщила дежурному на пульте, что все в порядке.
«Наверное, еще и поэтому она не побоялась меня пригласить, — подумал Кстин. — Здесь хорошая охрана».
— Пойдемте сразу на кухню, — предложил он. Марина удивленно вскинула тонкие брови. — Надо положить мороженое в холодильник, — пояснил Кстин. — И потом… Знаете, я так привык: нет работы — нет еды.
— Ну, это вовсе не обязательно… — начала Марина. — Мне, честно говоря, немного неловко… Это выглядит, будто я вас использую в личных целях…
— Ну и что? — Кстин пристально посмотрел ей в глаза. — А может быть, я именно этого и хочу — чтобы вы меня использовали… В личных целях, — немного помолчав, добавил он.