Чтение онлайн

– Ладно, папа. Жаль, что мама не поехала с нами.

– Да, конечно. – Только мамы здесь не хватало. Светлана Александровна так накачалась с вечера седативными препаратами, что минут десять приказывала мне снять ласты, а затем пыталась лизать дверную ручку, очевидно представляя себя собакой. Я счел благоразумным не брать ее в клинику.

…Об экспериментальной клинике я узнал уже после Белиза, когда надежды не осталось. Один знакомый рассказал о комплексе зданий в загородном бору, в которых доктора сначала прививают крысам раковую опухоль, а затем ее доблестно вылечивают. Они впрыскивают в район пораженного органа субстанцию, которая распадается на лекарственные микроскопические частицы. «Нанороботов», – сказал знакомый.

Принцип действия нанороботов я до конца не понял даже из уст Смоловского, когда встретился с ним в клинике. Мы сидели в его кабинете: я нервно крутил ключницу, он, щурясь, разглядывал распечатки томографа, сияющие яркими карнавальными красками – синими, красными, желтыми. А со стены, с копии гравюры Густава Доре, на нас измученно взирал Иисус, приколоченный к кресту.

Смоловский сказал, что принцип действия изобретенных институтом нанороботов является очень сложным биохимическим процессом. Он так умно рассуждал об этом, что мне показалось – он и сам не знает, как действуют его букашки. Тем не менее, в клинике уже четвертый год проводился комплекс экспериментов не только на крысах, но и на людях, пораженных тяжелыми формами рака. И до пятидесяти процентов вылечивались полностью. У меня вновь появилась надежда.

– Глиобластома продолговатого мозга, – говорил тогда Смоловский. – Неоперабельная. Терапия не дает регрессии опухоли, верно? Это билет в один конец.

Я не ответил. Что я мог сказать? Из-за поганой рекламы кто-то выписал моей дочери билет в один конец. Туда, откуда возвращаются только в воспоминаниях.

– Мы попытаемся помочь девочке. Но, знаете, опухоль образовалась на очень… ммм… необычном участке. Некоторые суеверные люди считают…

– Суеверия меня не интересуют, – ответил я, крепко сжав кожаную ключницу. – Меня интересует жизнь моей дочери.

– Мы впрыснем «Люцифера» вот в эту зону. – Он указал авторучкой в один из срезов на распечатке томографа.

– Люцифера?

– Так называется наш препарат… не волнуйтесь, к дьяволу он отношения не имеет. В переводе с латыни «люцифер» означает «несущий свет». Самоориентирующиеся наночастицы, из которых состоит лекарство, через капилляры проникнут в пораженную область, заставят раковые клетки поглотить себя и… глиобластома отправится туда, откуда она взялась.

– Это получится?

– С вероятностью в тридцать процентов.

– Так мало… – разочарованно выдохнул я.

– То, чем мы занимаемся, уже находится за гранью возможностей, отпущенных человеку, – очень серьезно произнес Смоловский.

…Я опять обнаружил, что воспоминания ввергли меня в забытье. Я стоял один в коридоре перед закрытой дверью. Ленки рядом уже не было. Неужели?.. Ее увезли, а я даже не успел проститься! Сказать пару слов, обнять. Или мы простились, но я этого не помню? Проклятье. Это ужасно.

Только чуть позже я обнаружил, что держу в руках куклу. Которую она назвала Барби, а я бы назвал Гадкой Уродливой Каракатицей С Дырами Вместо Глаз. Перед расставанием дочь, очевидно, сунула ее мне. Сухое и шероховатое на ощупь тельце игрушки казалось просто отвратительным. Почему Ленке стало жалко эту мерзость?

Я сунул куклу в пластиковый пакет, который вспух от сложенных в него Ленкиных вещей – свитер, ботинки, платье, детские колготки, книжка «Золотой ключик», в которой мы добрались до середины. Потом Барби долго провалялась в этом пакете. Больше двух лет. Но что поделать, если с этого дня она перестала быть нужной.

Странное ирреальное чувство, когда смотришь, как из громады аппарата «Кэнон» выезжает ксерокопия. Вот был чистый лист – своеобразный сосуд, ожидающий, зовущий наполнить его. И был лист, в данном случае, с бланком. И вот, по мановению волшебных лучей графы и строчки переносятся с одного на другой. Фокус? Нет. Волшебство? Нет. Обыкновенные человеческие технологии. Не близкие к запретной черте, но все же…

Я смотрел, как медсестра штампует бланки обследований, когда она вышла из палаты. Ленка вышла. Моя Ленка. Правда, не совсем моя. И странно все это.

Новость об успешно проведенной операции стала для меня неожиданностью. Я готовился к худшему. Намного худшему. Все-таки, человек не такой живучий, как белая подопытная крыса, и тридцать процентов это не восемьдесят. Но после звонка ассистента Смоловского я почувствовал, как с груди убралась каменная плита, которая давила на меня в последние годы. Описать свою радость не могу. Трудно это описать. Невозможно, наверное. Как оказалось позже, плита все-таки не убралась, а только сдвинулась, навалившись еще сильнее.

Мы с женой примчались в клинику на следующий день, но пустили нас в палату только через двое суток. И в первый момент я подумал, что мы перепутали комнаты.

Глядящие на нас глаза не были двумя черешнями, к которым я привык. Чужие глаза. Ленка словно не узнала нас, хотя назвала правильно: мама Света и папа Антон. И не проявила ни толики эмоций, когда Светка принялась яростно лобызать ее, едва не отвернув голову. Позже жена сказала, что ощущения были такими, словно она целует не дочь, а пластмассовый манекен.

– Смотри, кто тебя встречает! – сказал я, когда пришла моя очередь присесть на кровать. Ошеломленная жена осталась за спиной, глотая прорывающиеся всхлипывания.

Я показал дочери Барби, которая шаманскими глазами-дырами глядела на старую хозяйку сквозь пластик пакета.

– Какая гадость, – ответила Ленка и отвернула бритую голову. На этом наше свидание закончилось.

Когда мы выходили из палаты, Светку пробила истерика.

– Это не моя девочка! Верните мне мою девочку!