Багратион
Шрифт:
Он вышел из шалаша, как из бани, отдуваясь и дико вращая черными глазами.
– Каков кадавер злосмрадный! А? Ну, да еще посмотрим! Идем-ка, братец Полчанинов, сперва к князю Петру Иванычу... Потом к старику Куруте... А там... посмотрим!
Проснувшись после обеда, цесаревич вышел из шатра, приказал подать ружье и принялся стрелять в соломенного солдата, которого возил для этой цели за собой. Утром он уже упражнялся над солдатом, но никак не мог угодить в голову. Он заряжал и стрелял точно по артикулу, будто стоял во фронте. В разгар этих занятий к цесаревичу приехал Багратион.
Еще с итальянского похода 1799 года Константин Павлович привык относиться к князю Петру с уважением, легкой завистью и боязнью колкого словца. Первые два чувства он называл любовью, а последнее - дружбой, и такими отношениями с Багратионом кичился и бахвалился. Князь Петр сошел с лошади бледный и сумрачный. Ход отступления волновал и тревожил его. Прежде мучился он в припадках возмущения, в бешеных порывах негодования и досады. Теперь снедала его грусть. Он начинал понимать смысл Барклаевых действий. Допускал даже пользу, которая могла от них происходить. Но уверенности в том, что только так надо действовать, по-прежнему у него не было. И в бесспорной правильности своей собственной наступательной тактики он также после Смоленска уже не был убежден. От всего этого возникало в нем какое-то ужасное смутное и тяжелое состояние, неопределенностью своей жестоко угнетавшее князя Петра Ивановича. Не от того ли трясла его через день лихорадка?
– Решил я, ваше высочество, ни во что не вмешиваться, - говорил он цесаревичу. - Давно уж убедился, что никакие мои предложения в дело не берутся. Я теперь на все согласен. Но тоска берет, как подумаю, что и под Вязьмой не дадим мы боя. Принесем туда на плечах французов, да и дальше пойдем. А до Москвы всего пять переходов!
Цесаревич сморщил свой маленький нос и сделался похож на моську.
– Или очень уж храбр Барклай, или трус беспримерный, - прохрипел он. Ведь кабы не держал Платов арьергардом своих французов, что было бы? Но на Платова надежды возлагать не всегда можно. Он что ни день - пьян; кричит, что с отчаяния от ретирады. А я знаю: до смерти хочется ему графом быть; ход же дел таков, что лишь во сне примерещиться может ему теперь графство. И пьет, каналья-старик! Вчерась на арьергарде французов прямо в Семлево привел, нам всем на голову. Крик, шум... Снялись, побежали зайцами... Трюх-трюх... Вот тебе и Платов, свет в окошке! А неприятель на носу...
Багратиону вспомнилось, как обещал он в начале войны атаману победу, как манил его к ней сладким посулом титула для сына Ивана, для дочки Марфуши... Как клялся тогда Платов... Что же вышло? Всех отступление сразило. Но цесаревича - меньше всех. Не унывает... Олух царя небесного!
– Неприятель на носу...
Багратион посмотрел на нос Константина Павловича и улыбнулся.
– На чьем, ваше высочество? Ежели на вашем - дурно Платов арьергард ведет. А коли на моем, так и еще хлебнуть мог бы...
Цесаревич прыснул и раскатился хохотом. Потом, ухватив князя Петра в объятия, принялся щекотать и душить его. Шатер заколыхался. Пузатенькая фигурка Куруты появилась на пороге.
– Утром нынце, - сказал он, - васему сиятельству хвалебный акафист пели два грекоса - князь Кантаку-зен да я. Не цихалось ли вам? А на его висоцество залобу принесть хоцу: ездит по войскам и реци против Барклая мятезные произносит. И оттого люди гибнут...
Багратион понял, что маленький хитрец в заговоре.
– Об этом вашему высочеству и я представить имею, - подхватил он. - Вы знаете, каков был я до сей поры Барклаю патриот. Слова ваши честны. Но что из того выходит?
И Багратион подробно рассказал цесаревичу историю Старынчука так, как знал ее от Кантакузена.
– Барклай оскорблен до смерти. И солдат хороший по-пустому жизни лишается. А жизнь его отечеству послужить могла. Кто виноват? Во-первых, темнота солдатская... Во-вторых...
Цесаревич быстро прошелся по шатру. Он предчувствовал нападение и готовился к отпору.
– И во-вторых и в-третьих... Глуп гренадер твой, как баран! Как баранов стадо! Голос возвысил! Кто?
– Пусть так! Велик грех - да и причина не мала. Ваше высочество весьма не без вины. Принц Карл - кукла бездушная, с него взятки гладки. Расстрелять солдата - что воды глотнуть. А мы-то что ж? Мы не страшимся смерти на поле битвы, - бесстрашия вашего я давний свидетель, - а слово за справедливость и человечество сказать опасаемся. Почему? Да еще и вина на нас...
Константин Павлович быстро провел рукой по своим высоким залысинам, опушенным рыжей шерстью.
– Чего же ты хочешь от меня, князь?
– Вы - корпусный командир и русский великий князь... Спасите солдата...
Цесаревич сложил из пальцев фигу, чмокнул ее и спросил:
– А этого не надобно тебе? На фонарях качаться не желаю. И якобинству не потворщик. Сгрудили дело, чтобы меня запутать! Речи я говорил, согласен, дурью обнесло меня, сбрендил. Да я и отвечу. А какой ответ с великого князя российского? Иначе - с солдатом. Портит солдата война. За дисциплину я с живого шкуру спущу. Мой долг - наказывать; милость - государю принадлежит. А в драке моей с Барклаем безделка эта камнем на мне повиснуть может. Раскинь мыслью, князь, и увидишь, что, по всему, следует мне в стороне остаться.
Багратион взглянул на Куруту. Старушечье лицо Куруты морщилось, словно от боли. Он укоризненно покачивал курчавой головой.
– По мнению вашему, справедливо ли его высочество рассудил? - спросил князь Петр.
– Н-нет! - отвечал Курута с печальным отвращением в голосе.
– Ах ты грек! - закричал цесаревич. - Так возьми же, пожалуй, розог пучок, да и высеки меня!
И он принялся тормошить старика, заглядывая в его грустные черные глаза. Но Курута продолжал крутить головой. Тогда цесаревич быстро поцеловал его в руку.
– Ну посоветуй же, грек!
– Васе висоцество виноваты, и солдата спасти надо. Один целовек мозет сделать это.
– Кто?
– Ермолов. Коли захоцет - и коза сыта, и капуста цела будет!..
По обыкновению, за сутки накопилось множество предметов, о которых Ермолову надо было доложить главнокомандующему. Хотя большинство этих предметов и относилось к разряду так называемых "дел текущих", но среди них были вопросы и очень важные, и очень запутанные. Как всегда, министр и начальник штаба работали дружно и легко. Резолюции писал Ермолов - быстро, четко, красиво, прямо набело и без всяких помарок. Барклай подписывал. Ночь была в половине, когда покончили с планом отправки раненых. Решили из Первой армии отправлять их в Волоколамск и Тверь, а из Второй - в Мещовск, Мосальск, Калугу и Рязань. Оставалось еще четыре вопроса. Ермолов положил перед Барклаем рапорт Толя, в котором полковник, не признавая себя способным к отправлению генерал-квартирмейстерской должности, просил об увольнении от нее и назначении к строевому месту.