Чтение онлайн

Только 15 января Савинков вернулся к своим, так сказать, московским обязанностям.

В это время приехавшая в Москву Ивановская познакомила его с писателем Леонидом Андреевым. Будущий автор «Рассказа о семи повешенных» свел Савинкова с неким князем NN, который сочувствовал революции и в то же время хорошо знал распорядок и образ жизни градоначальника. Он «с большой охотой согласился давать нужные сведения» — но не дал ничего. Пришлось ограничиться данными «наружки».

Покушение было назначено на 2 февраля. В этот день в Большом театре давали спектакль в пользу склада Красного Креста, попечительницей которого была великая княгиня Елизавета Федоровна. Княгиня с супругом должна была присутствовать на представлении.

Дора приехала из Нижнего и остановилась в «Славянском базаре». В семь вечера к гостинице подошел Савинков; из подъезда вышла Дора с двумя заряженными ей накануне бомбами. В Черкасском переулке их ожидал Моисеенко с санями. Компания отправилась сперва на Ильинку, где их ждал Каляев, потом на Варварку, ко второму метальщику — Куликовскому. В восемь часов Каляев стал на Воскресенской площади, а Куликовский — в проезде Александровского сада. Таким образом, великокняжескую карету ожидали на обоих возможных проездах к театру. Оба террориста были одеты по-мужицки, в поддевках, картузах, сапогах бутылками, с ситцевыми сверточками в руках. Савинков ждал развязки в Александровском саду.

Но Сергей Александрович не был убит в этот день. Неожиданно Сергей и Елизавета приехали в одной карете. Да еще с ними были дети. Не родные (у Елизаветы Федоровны не было детей): племянники, дети великого князя Павла Александровича, пятнадцатилетняя Мария и четырнадцатилетний Дмитрий [151] . Их мать рано умерла (рожая Дмитрия), отец с новой (морганатической) супругой вынужден был уехать за границу, и Елизавета Федоровна взяла детей на попечение, фактически усыновила.

Рука «Поэта» дрогнула. Он обещал кинуть бомбу в карету на обратном пути, если партия (в лице товарищей по БО, точнее — лично Савинкова) прикажет. К чести Савинкова — он не приказал.

Это было исключительным явлением в истории русского революционного террора. «Народная воля», устраивая взрывы царского поезда или Зимнего дворца, не думала о невинных жертвах. Тень кучера графа Плеве не являлась ни Сазонову, ни Савинкову, ни тем более Азефу. Но детей патетические убийцы пожалели.

Очередная попытка была назначена на 4 февраля. Но утром этого дня террористов ожидало новое неприятное известие: Куликовский покинул Москву, сообщив, что переоценил свои силы и не готов работать в терроре. Через несколько месяцев, 28 июня, он, действуя в одиночку, наудачу, застрелил уже следующего московского генерал-губернатора, графа Шувалова. Вероятно, таким образом он решил «реабилитироваться». Пока же он поставил под удар эсеровское предприятие.

Решение нужно было принимать на ходу. Было два варианта.

Первый — заменить Куликовского кем-то другим.

Но Савинков не мог лично участвовать в покушении, чтобы не «засветить» человека, давшего ему паспорт. А Моисеенко, прежде чем самолично идти на дело, должен был продать лошадь и извозчичью пролетку, числившихся на нем, — иначе «его арест повлек бы за собой открытие полицией приемов нашего наблюдения». Значит, покушение пришлось бы отложить, и не на один день. Надо было разряжать и снова заряжать бомбы, а это каждый раз было сопряжено со смертельным риском. Савинков и Каляев боялись, что Дора повторит судьбу своего возлюбленного Покотилова.

Был другой путь — ограничиться одним метальщиком и действовать все-таки сегодня.

На сей раз маршрут князя был безвариантен: он ехал от Николаевского дворца в Кремле в генерал-губернаторский дом на Тверской. По идее, одного метальщика должно было хватить. Но Савинков опасался неудачи. Плеве убивали вчетвером!

И все-таки Каляев взял всё на себя.

В половине третьего он занял свой пост.

В три часа дня Савинков, шедший от Никольских Ворот по Кузнецкому Мосту к кондитерской Сиу, где его ждала Дора, услышал сзади и справа глухой звук. Он не сразу понял, что это взрыв. От кондитерской Савинков и Дора пошли обратно к Кремлю и по пути услышали крик мальчишки:

— Великого князя убило, голову оторвало!

Вместе с князем погиб — как вместе с Плеве — кучер, Андрей Рудинкин, он был смертельно ранен. А князя — князя просто разорвало на части. Елизавета Федоровна выбежала из дворца на звук взрыва, кричала зевакам: «Как вам не стыдно!»; зеваки не расходились; никто не снял шапки.

…Елизавета Федоровна посетила в заключении убийцу своего мужа. Между ними состоялся вполне «человеческий» разговор. Каляев принял из рук своей косвенной жертвы иконку.

Но уже несколько дней спустя, недовольный тем «клеветническим» освещением, которое эта встреча получила в печати, опасаясь, что товарищи сочтут его поступок покаянием, он написал великой княгине резкое письмо.

На суде (5 марта) он произнес патетическую речь (ставшую хитом листовочной литературы) и был приговорен к смертной казни. Подал кассацию, требуя не смягчения приговора, а изменения формулировок. Протестовал, в частности, против термина «анархизм»: эсеры — не анархисты! Кассацию отклонили.

10 мая Каляев был повешен. Началось суровое время; враги больше не щадили друг друга.

Каляев был канонизирован русской революцией. Честь ему отдавали и большевики: именем его долго звалась одна из центральных улиц Петербурга. Если же говорить об организации, «дело на князя Сергея» стало триумфом Савинкова, как «дело на Плеве» — триумфом Азефа. Сам Иван Николаевич за московским покушением только следил издалека и регулярно посылал «Джеймсу Галлею» деньги. Но ученик действовал по методике учителя и на основании его уроков.

Начнем с Петербурга.

По утверждению Савинкова, группа была послана в столицу для устранения Трепова. Но Савинкова подвела память (хотя писал он свои мемуары всего через пять лет после описанных событий). Группа Швейцера прибыла в столицу в сентябре 1904 года, Трепов находился в это время в Москве, о его переезде в Петербург и речи не было. По сведениям Спиридовича, первоначальной целью был великий князь Владимир Александрович. Это и логично. По личной близости к царю, по степени родства с ним и по ненависти, которую внушал он прогрессивной интеллигенции, третий сын Александра II был вполне симметричен своему младшему брату.