Чтение онлайн

Нет, конечно, Департамент полиции мог исходатайствовать (и исходатайствовал) право жительства для своего сотрудника. Но надо было еще как-то объяснить это его близким и знакомым.

Проще всего было бы, конечно, если бы Азеф крестился. Это, кстати, открывало бы ему в случае провала путь к официальной, классной, чиновничьей полицейской службе, как, например, Михаилу Гуровичу, ближайшему помощнику Зубатова.

Азеф, кажется, попытался прозондировать почву. Как-то он сказал жене: «А знаешь, я крестился». Любовь Григорьевна отреагировала резко. «Когда он в конце концов почувствовал, что я стала возмущаться всерьез, он расхохотался и говорит: как ты всегда веришь всему, что бы я ни сказал» [39] . В конечном итоге Евгений Филиппович объяснил жене, что право жительства в Москве выхлопотала для него компания, при условии, что он сдаст экзамены в Петербургском электротехническом институте. То же рассказывал и знакомым: что градоначальство дало ему отсрочку для сдачи экзаменов. Но почему-то институт, по формальным причинам, отказал ему в экзамене, что сделало его положение двусмысленным и небезопасным. Об этом он сокрушался в письме Ратаеву от 17 марта 1900 года.

Сначала в Москве Азеф занимался всего лишь проектированием электростанций, получая сравнительно скромное [40] жалованье 175 рублей в месяц, но «так быстро двигался по службе, что чуть ли не директором там стал» [41] . «Инженер я не скверный» — так написал он десятилетие спустя, мечтая (после разоблачения и краха) вернуться к своей первой профессии. Видимо, не то что не скверный, а просто очень хороший. Коллеги позднее с почтением вспоминали об «азефовских традициях», долго державшихся в компании. С его организаторскими способностями, с задатками лидера он и впрямь мог бы, вероятно, стать со временем директором — как Красин.

Пока что он — сразу же по приезде в Первопрестольную — постарался «обрасти» связями. Рекомендации Житловского и других помогли ему в этом.

Он появился в кружке интеллигенции, собиравшемся на квартире Е. Немчиновой. Произвел впечатление своим «необычным внешним видом» — и именно там произнес поминавшуюся уже длинную и страстную речь в защиту Михайловского и борьбы за индивидуальность. Он сразу же стал активным членом Общества взаимной помощи лиц интеллигентных профессий, старательно посещал собрания, записывался в «комиссии». (Общество было политически нейтральным, но вскоре его на всякий случай прикрыли.) Энергичного молодого инженера включили и в состав редакции просветительского журнала «Общедоступный техник», выпускавшегося в это время в Москве М. К. Приоровым.

Но, конечно, в первую очередь Азефа-осведомителя интересовали московские революционные кружки.

На рубеже столетий из хаотической массы революционных и полуреволюционных кружков, рассыпанных по всем сколько-нибудь крупным городам России, стали образовываться структуры более организационно сложные и идеологически внятные.

После 1898 года (когда была формально создана РСДРП) водораздел между группами народнического и марксистского характера стал отчетливее. Наследники народовольцев повсеместно явочным порядком принимали имя социалистов-революционеров.

Один из кружков возник в Саратове и в 1897 году перебазировался в Москву. Он гордо назывался «Северный союз социалистов-революционеров». Это были супруги Аргуновы, сестры Селюк (Мария Фроловна и Клавдия Фроловна), Барышев, Чернова, Куликовский, Чепик.

В пару к Северному, как у декабристов, существовало Южное общество — точнее, Южная партия социалистов-революционеров. В нее объединились маленькие группы, существовавшие в городах Черноземья и Малороссии (Воронеж, Харьков, Киев, Полтава). Южная партия была менее последовательна в своем «эсерстве», склонна к компромиссу с марксизмом (в ее манифестах делался упор на пропаганду среди рабочих и реже упоминался террор).

В Минске была учреждена Рабочая партия политического освобождения России. Минск считался важным с точки зрения будущего городом. На рубеже веков там жили два важнейших для последующего эсеровского движения человека: Григорий Андреевич (Гирш Ицкович по паспорту) Гершуни и Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская.

Брешко-Брешковская, известная как «бабушка русской революции», родилась в 1844 году, в молодости участвовала в революционном подполье, в «хождении в народ», в общей сложности 22 года провела в крепости, на каторге и в ссылке (срок увеличивался из-за побегов) и по возвращении в Европейскую Россию с прежней энергией возобновила политическую деятельность. Забегая вперед заметим, что политическую деятельность эта неугомонная женщина не прекращала до самой своей кончины в 1934 году: живя после Октября в эмиграции в Чехословакии, она энергично боролась за автономию Закарпатья. Нас, разумеется, интересует эсеровский, самый известный период ее долгой жизни.

«Бабушка» была из дворян, а Гершуни — из той же среды, что и Азеф: из самых низов еврейского среднего класса. Сын арендатора, в 15 лет (в 1885 году) оставивший гимназию по недостатку средств и лишь через десять лет сумевший сдать экзамены — нет, не на аттестат зрелости, а на звание аптекарского ученика, и поступить на аптекарские курсы при Киевском университете. Наконец молодой человек выбился в провизоры, в фармацевты, то есть в некую, пусть не самую высокую, страту российского интеллигентского сословия. Фармацевт в европейской культуре — флоберовский пошляк-прогрессист мсье д’Оме. А в России «фармацевтами» презрительно называли посетителей, чуждых миру модернистского искусства, в знаменитом кабаре «Бродячая собака». Походил ли Григорий Гершуни на этот типаж?

Он ведь пробовал перо и имел литературные амбиции. Одно его стихотворение в прозе, «Разрушенный мол», неоднократно переиздавалось и даже приписывалось Горькому. Ограничимся небольшой цитатой:

«Как вольные птицы на воле, были волны морские свободны… Буря — мать их баюкала песней, и в веселье беспечном они катились в безбрежную даль, но мрачный и злобный тиран-человек, завидуя участи волн, их свободы лишить захотел…» [42]

Прослеживается именно тот вульгарно-романтический стиль, который импонировал «фармацевтам», поклонникам раннего Горького, Леонида Андреева и Бальмонта вперемешку с Надсоном.

Но Гершуни… Скажем так: банальные идеи и стертые слова в устах этого яркого человека действительно приобретали «крылья», озарялись неким трагическим пафосом.

Вот что пишет о нем, например, знаменитая эсеровская деятельница Мария Спиридонова, общавшаяся с ним в ранней юности, на каторге:

«Казалось, в нем сконцентрировалось все прекраснейшее, что имеет в своей духовной сокровищнице еврейская национальность. Он происходил по прямой линии от того колена, которое родило Христа. Чувство долга, чувство правды, взыскующей града, чувство любви, часто контролируемое сознанием, — все в нем поглощалось одним чувством, одним сознанием ежечасного, ежеминутного пребывания на служении своей идее» [43] .

А вот суждение, противоположное по духу. Оно принадлежит Михаилу Мельникову, члену Боевой организации, разошедшемуся с Гершуни и разочаровавшемуся в нем:

«Основа характера Гершуни: хитрость, расчетливость, никогда его не покидавшие, склонность к рекламе, большое честолюбие и гипертрофированное самолюбие… очень большая склонность к „позе“ и „фразе“, большая предприимчивость и энергия, беззастенчивость в выборе средств, окрыляемая уверенностью: „ничего, вывернусь! и никто ничего не узнает!“ — очень большая доля бесстыдства, хотя, может быть, и меньшая сравнительно с Азефом» [44] .