Азеф
Шрифт:
– Ты?
– задумался Азеф, - а как же я без тебя?
– Ну, как же? Что ж у тебя без меня людей нет?
– Они все не то, - сморщился Азеф.
– Так все уже и не то!
– засмеялся Савинков, ласково ударяя по плечу Азефа.
– А что? Тебе хочется съездить в Крым?
– Отчего же? Говорю, я люблю Крым, взял бы Двойникова, Назарова.
– Не знаю. Нет, Борис, я без тебя тут совсем развинчусь. Впрочем, если ты хочешь...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
1
В одиночной камере севастопольской гауптвахты Борис Савинков стоял на табуретке и, положив на высокий, узкий подоконник руки смотрел в квадратный кусок голубого неба.
Уже с Харькова ему показалась слежка. Но Назаров и Двойников разуверили. В Севастополе в гостинице "Ветцель", где он остановился под именем подпоручика в отставке Субботина, подозрителен был рябой швейцар. Но счел за свою мнительность. Да и действительно в день коронации всё произошло невероятно глупо.
День был жаркий. Савинков ушел к морю. На берегу лежал, смотря на выпуклую, серебрящуюся линию горизонта. Волны ползли темными львами, шуршали пеной о мягкую желтизну песка. Бежали парусники. Вдали нарисовался кораблик, как игрушка. Савинков долго лежал. Потом, по пути в гостиницу, услышал удар. "Бьет орудие", подумал. И вошел в вестибюль "Ветцеля". Но на лестнице кто-то крикнул: - Застрелю, как собаку! Ни с места!
– И площадка наполнилась солдатами.
Савинкова крепко схватили за руки. Совсем близко было лицо поручика с выгоревшими усами. Поручик в упор держал черный наган. Савинков видел сыщика с оттопыренными ушами и бельмистыми глазами. Но сыщика оттолкнул поручик, потому что он наступил в свалке поручику на ногу.
– Ведите для обыска!
– закричал поручик. И Савинкова втащили в номер и начали раздевать.
2
Сознание, что именно он, а никто другой через день будет повешен, перевернуло в душе всё. Стоя у окна, смотря в решетчатый, голубой квадрат, Савинков ощущал полную оторванность от всего. Всё стало чуждо, совершенно ненужно. Нужнее всего было это окно.
"Буду болтаться, как вытянувшаяся гадина, и эта гадина будет похожа на Савинкова, как неудавшаяся фотография".
– Савинков слез с табурета, прошелся по камере, заметил, что в двери заметался глазок. "Подсматривают", остановился он и стало смешно. "Я в синем халате, в дурацких деревянных туфлях, чего же подсматривать?". И, прорезая сознание, резко прошла мысль: "Всё равно. Осталось держаться на суде так, чтобы все знали, как умирал Савинков".
"Гадость", - думал он, - "повесят". Вспомнил, давно в именьи рабочие вешали какую-то собаку. Пес извивался, когда тащили, вился змеей в петле, потом протянулся, высунув язык. Рабочий подошел, дернул за ноги, в собаке что-то хрустнуло. Оборвалось сухожилье что ли...
В коридоре послышались шаги ошпоренных ног. Винтовки звякали, прикладами ударяясь о каменный пол.
"Идут".
Шаги и голоса затоптались у двери. Завертелся ключ. Савинков увидал на пороге караульного офицера.
– Приготовьтесь к свиданию с матерью.
Меж любопытно смотревших солдат с винтовками, вошла старая женщина, не в шляпе, как представлял ее себе Савинков, а в косынке, с седыми висками. И вдруг, старая женщина, его мать закачалась. Савинков бросился к ней, застучав по полу туфлями. Упав ему на руки Софья Александровна Савинкова резко, странно, высоко закричала.
– Мама, не плачь, наши матери не плачут.
Солдаты у дверей смотрели деревянно. Громадный детина даже улыбнулся.
– Каков бы приговор не был, знай, я к этому делу непричастен. Смерти я не боюсь, я готов к ней.
"Боже мой, Боже мой, как он худ", - думала Софья Александровна.
– Боря, дело получило отсрочку, приехали адвокаты, завтра будет Вера, я получила телеграмму.
– Свидание окончено.
Ощутив на губах смоченные слезами, морщинистые щеки матери, он выпустил ее из рук. Софья Александровна тихо вышла, окруженная солдатами.
3
Через полчаса, в уборной Савинков увидел Двойникова. Выводные курили, толкуя о смене Белостокского полка Литовским. И эта смена им была нужна и интересна. А Савинков говорил обросшему колючей бородой Двойникову:
– Эх, Шура, это пустяки, что отсрочка, ну повесят стало быть не 17-го, а 19-го.
– Повесят?
– дрогнувше пробормотал Двойников.
– Всех? И Федю?
– И Федю.
– И вас?
– И меня.
Кивнув вниз головой, словно от короткого удара. Двойников тихо произнес:
– Федю жалко.
– Помолчав добавил: - Часы при обыске взяли. Не отдают.
– Часы теперь ни к чему, Шура. Выводной сплюнул и крикнул:
– Ну ребята, айдате!
4
Всё было ясно: - виселица. Но всё смешалось, когда в камеру ввели Веру. Ее глаза показались настолько испуганными, что Савинков думал: - не выдержит, упадет. Но, обвив его шею, Вера прошептала: "приехал Николай Иванович", и крепко, неотрывно целуя его, зарыдала.
Это было отчаянно невероятно. Если б переспросить?! Вглядываясь в любящее лицо, в темные испуганные глаза, Савинков понял, что не ослышался: - "Николай Иванович" - Лев Зильберберг, глава териокской мастерской, у которого двухмесячная дочка.
– Свидание окончено.
Но это ж секунда, в которую запомнилось лишь выражение глаз. В глазах Веры слезы, отчаянье и что то еще. "Неужто надежда?" - думал Савинков, ходя по камере.
– "Почему Зильберберг? Может быть перепутала, вместо Николая Ивановича Иван Николаевич? Азеф?" С страшной силой желанье свободы и жизни прорезало всё тело. Савинков даже застонал.
5
На конспиративной квартире ЦК, в традиционном дыму, слушая план Зильберберга, Чернов был рассеян. Азеф насуплено молчал. Натансон, отмахнувшись, толковал с приехавшим из провинции крестьянином.
Зильберберг кипел.
– Я требую от имени боевиков!
– кричал Зильберберг. Но почему Льву Зильбербергу пришла в голову сумасшедшая мысль освободить из крепости Савинкова? Он меньше других знал его. Только однажды, на иматрской конференции боевиков, на праздничном обеде, Савинков на пари писал между жарким и сладким два стихотворения. И когда читал, веселей всех радовался такой талантливости боевик Зильберберг.
– Требую, - ухмылялся Чернов Азефу, - требовать то все мы мастера. Молодо-зелено, Иван. Ну как там его из крепости освободишь?