Автограф
Шрифт:
Но рукопись романа убрана. И для Артема пока недействительна, потому что в ней не все, что он хотел сказать о себе и о своем поколении. Не все до конца. Вернее, не все от начала. К началу надо возвращаться. Сказать все надо заново. Только бы успеть. Он теперь знает цену времени. Рубикон… И что, Рубикон до сих пор течет где-то на Апеннинах? Можно переходить?
Йорданов из глубины стола достал номера журнала «Молодой колхозник». Положил перед собой и рассматривал — нехитрые, но такие ценные теперь произведения и автографы друзей, умерших уже и живых еще. Своих «чугунников». Во что верили, к чему стремились, через что в жизни прошли.
Попытался припомнить, кто из пушкинского лицейского выпуска остался в живых последним? Князь Горчаков? Страшно остаться последним!.. Вот это и будет самым последним одиночеством. Для кого-то.
В Литинституте семинар по Пушкину вел Сергей Михайлович Бонди. Как замечательно вел. Слушать Бонди было наслаждением. Он вас погружал в творческую лабораторию Пушкина, дарил вам тайны его рукописей. Убеждал Пушкиным, как надо работать, воспитывать себя постигать жизнь. Все Артем потом забыл. Все.
Непривычный далекий звонок из коридора.
Тамара берет трубку. Артем слышит, как Тамара отклоняет чью-то просьбу позвать Артема Николаевича. Надо бы самому подойти и взять трубку. Все-таки приятно, когда звонит телефон. В кабинете отключили — так захотел Артем, когда вернулся из клиники.
Звонок в дверь. Слышен голос. Лощин. Артем узнает его без труда и без всякого интереса. С Лощиным говорит Тамара. Лощин выполнял ее очередную просьбу и делал короткий отчет. Рюрик должен сейчас что-нибудь сотворить, иначе это будет не Рюрик. Недавно он и Лощин столкнулись нос к носу в коридоре. Зрелище доставило Артему истинное удовольствие. «Амикошон вы», — сказал Лощин. «Чаво-о!» — возмутился Рюрик в своей обычной манере. «Почитайте Мопассана, тогда поймете». — «А ну-ка, Умсик, выдвигайся отсюдова! — и Рюрик грудью выдвинул Лощина из квартиры. Потом крикнул: — Мы тебе и нашего Пушкина не отдадим!»
Сегодня Лощин в квартиру не зашел. Отчитался перед Тамарой, и дверь за ним захлопнулась. Не рискнул, очевидно.
Потянулись пить чай, шепотом предупреждая друг друга — не шуметь, не беспокоить Артема Николаевича. Так хочется, чтобы кто-нибудь побеспокоил наконец. Рюрик поорал бы, не отдавал Пушкина.
Надо с чего-то начинать. В надежде и с уверенностью? И это — когда тебе к шестидесяти?..
Вдруг квартиру наполнил громкий торжествующий крик: кричал Рюрик, постукивая ладонью по губам, — боевой клич ирокезов! И все-таки — Рюрик!
Артем засмеялся. Катастрофически счастливый.
P. S.
На бывшей Болотной площади, напротив серого, как шинель, дома, охваченного ветрами и речной водой Москва-реки, часто сидит в парке на скамейке пожилой человек. Сидит долго, одиноко, до темноты.
Осень. Желтая прохлада.