Архангелы и Ко
Шрифт:
– Либо, – сказал дружище Крэнг, весело осклабляясь.
А потом добавил, осклабляясь ещё веселее:
– Чего таращишься, как змея на штаны? Я твою кожу в любых видах видал. Я по твоей коже читаю, как по дисплею…
– Вероятно, читаешь ты всё-таки не по коже моей, а по роже, – устало предположил Матвей. – А что долженствовало обозначать твоё эффектное «либо»?
Крэнг многозначительно подмигнул.
– Я э-э-э… как это у вас говорят?.. уделался, – сообщил он, понизив голос чуть ли не до шепота и воровато зыркнув через плечо.
– Что?! – Вообще-то Молчанову казалось, будто он давно уже научился расшифровывать Крэнговы лингвистические шедевры. Получается, зря казалось.
Душевный друг Дикки-бой растерянно скребанул в затылке:
– Ну, говорю же: уделался. Или как правильно – вступил?
– Да говори ты уже на чистом англосе или глобале! – раздраженно рявкнул было Матвей, и тут же, зашипев по-удавьи, прижал ладони ко рту: состояние губ неудалого наставника Новоэдемской молодёжи категорически не позволяло вести разговор «на басах».
– О, между прочим, – оживился Крэнг, – что тут у них с языками? Я ещё в прошлый прилёт с одним техником заговорил на глобале, так он от меня кинулся, как от чёрта. И в этот раз тоже…
– Именно как от… ой, ч-чёрт… чёрта… – говорить, не шевеля губами, к сожалению оказалось практически невозможно. – Глобал тут запрещён. Господь, понимаешь, за что-то там наказал предков смешением языков; стал-быть учить всеобщий язык – идти против Божьей воли. Да хуже того: они по этой же причине считают чем-то вроде досадной хвори знание больше чем одного языка. Тут в ходу англос, русский и немного украинский, так примерно треть народу из благочестия не желает понимать остальных. Брэйнишь, какой бардак получается сплошь да рядом? Зов… дьявол, да что ж больно-то так?! Зовут, понимаешь, то туда, то сюда попереводничать (в основном всякие междусемейные склоки), а вместо благодарности этакая снисходительная укоризночка… или вообще как на калечного какого-то смотрят…
Дикки-бой опять скребанул затылок. Потом ещё раз скребанул (вероятно, для верности). А потом сказал глубокомысленно:
– Ах-ха… Ты ж украинский тоже знаешь? Получается, ты с каждым из местных можешь объясниться, а они сами друг с другом, может быть, и никак… Вот видишь, как всё удачно на тебе сходится!
Несмотря на то, что Крэнг перешел-таки на относительно чистый глобал, смысл его речи от этого не прояснился.
– Ладно, – Матвей повалился на койку, подложил руки под голову и уставился в потолок. – Давай, разархивируйся. Чем ты там уделался, во что вступил и, главное, чего тебе от меня-то нужно?
Дикки-бой сделался очень серьёзен:
– Я вступил в дело. Не бойся, дело очень выгодное. И под тебя забронировал уютное местечко. В общем, потом объясню что к чему, а пока давай, собирайся. Сейчас сбегаю к этой здешней полицай-хренотёрке («Гренадёрке», – поправил Молчанов страдающе), внесу залог и буду тебя забирать.
Выговорено всё это было очень решительно и по-деловому, однако же сам Крэнг с места не стронулся – сидел, как сидел и выжидательно, чуть ли не с опаской даже глядел на Матвея. А Матвей рассматривал белый светящийся потолок.
Немая сцена тянулась минуту или две, а потом Молчанов сказал:
– ХрЕна. Пока не узнаю, во что ты меня втравливаешь, я с этого топчана ни на ангстрем.
– Можно подумать, у тебя есть какой-то выбор, – пробормотал Дик без особой, впрочем, уверенности.
– А как же! – Молчанов по-прежнему любовался потолком. – Например, оскорблю красавицу, в форму одетую… Похоже, оскорбление при исполнении вообще единственно с чем приходится иметь дело местной полиции… И хрена эта самая полиция меня тебе выдаст.
Он до хруста скосил глаза и посмотрел на Крэнга поверх синяков.
Крэнг воровато озирался:
– Я не могу здесь… Здесь могут быть подслушки…
– Дурак, – сказал Матвей и сел (смотреть на собеседника ему хотелось, а вывихнуть глаза – нет). – Здесь НЕ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ подслушек. О чём, интересно, ты думал, когда пёрся сюда? Что я сполнамёка облобызаю тебя сквозь решетку и поскачу за тобой на задних цыпочках? Спа-си-тель… Благодетель долбанный, мать твою…
Крэнг вздохнул и полез в нагрудный карман.
– О чём думал, о чём думал… Сам ты долблённый мать… О том и думал, что брыкаться станешь из проклятой своей огородости…
– Гордости, – осторожно рявкнул Молчанов. – Ты продолжаешь?!.
Дикки-бой на рявк не отреагировал. Дикки-бой выволок из кармана портативный «антижучок» (очень недурной, из последних универсальных моделей), включил его и гулко, по-коровьи вздохнул:
– Между прочим, тут нет никакого криминала… почти. Просто конкуренты, мать их ту хэлл… Ну, хорошо, твой верх. Ты слыхал когда-нибудь такое слово: «флайфлауэр»?
– Ну, – сказал Матвей.
– Ты знаешь, что эти твари даже в своём родном мире – страшная редкость?
– Ну, – сказал Матвей.
– Не нукай, не напряг, – старательно выговорил Дик, явно гордясь собой и своим знанием русского. – А знаешь, что из этих… фер-мен-тов этих… фи-то-ин-сек-то-и-дов делают очень дорогие духи? Самые дорогие духи. Безумно дорогие. Знаешь?
– Ну, – сказал Матвей.
– Сейчас этим занимается какое-то дочернее предприятие Макрохарда (шустрые ребята лезут всюду, откуда пахнет наваром). То есть вообще-то они там занимаются вынутыми алмазами – тоже счетастый бизнес, сам понимаешь. У этих парней исключительная монополия на геологические разработки, но постоянного поселения там нет… Ну, не подходящее там место для поселений… Проблема там одна, понимаешь… вот. Раз в три-четыре года они снаряжают экспедиции за камушками, а заодно и флайфлауэров отлавливают, пытаются разводить на Земле… Но когда на Земле, качество чем-то там хуже, и разводятся эти фиалкотараканы плохо… В общем, ты когда-нибудь слышал о Бернарде Шостаке? Это биохимик, чуть ли не Гейтсовский лауреат.
Молчанов нахмурился и промямлил какую-то нечленораздельщину. Фамилию Шостак он определённо слыхал, и не раз, но, помнится, к биохимии и Гейтсовской премии слышаное отношения не имело…
А Крэнг продолжал:
– Он впервые сумел разработать синтезкод этого ферме… ферм… ну, этих духов. Но ты же понимаешь, синтетик стоит грошИ и серьёзным спросом пользоваться не будет (там же всей цены, что из редчайшей живности получают, а запах, по совести говоря, гадковатый)… Поэтому Шостак придумал основать на родине флайфлауэров колонию. Понимаешь…