Чтение онлайн

В подъезде нового дома было чисто и даже висели на стене цветочки в ярких пластиковых горшках. В чистом, неиспохабленном надписями лифте висело целое, без отбитых краев и царапин, зеркало. В этом подъезде жили чиновники и новые русские. Во всяком случае так предположил Чайковский. Еще он предположил, что менты (кроме первого зама ГУВД) здесь не живут — в противном случае Тихорецкий назначил бы встречу в другом месте. Навряд ли полковник хочет афишировать их внеслужебные контакты. Лифт фирмы «Отис» поднял майора на шестой этаж. Стальная дверь квартиры Тихорецкого располагалась как раз напротив квартиры N 17, где жила Нинка. Везет же полковнику, — усмехнулся Чайковский.

Негромко лязгнул стальной засов, и дверь распахнулась.

— Заходи, Виктор, заходи, — сказал Тихорецкий. Первый заместитель начальника ГУВД был одет в спортивный костюм «Адидас». Он пропустил старшего оперуполномоченного в прихожую, повернул рычаг паука — четыре стальных стержня зафиксировали дверь в четырех точках. Такую хрен выломаешь. Полковник протянул гостю крепкую руку.

— Раздевайся, разувайся. Тапочки слева — выбирай.

Прихожая была просторной, отделанной под красное дерево. Вообще квартирка первого зама производила впечатление. На жилье бедного и честного милиционера не очень похоже. Чайковский вспомнил супругу полковника — очень симпатичную сероглазую шатенку — и крайне неприятное происшествие с ней. Года два назад Анастасию Михайловну пытались убить. Напал на нее, кстати, офицер милиции, капитан Сашка Зверев… Чайковский его неплохо знал. Сейчас Зверев кантуется в Нижнем Тагиле.

История, впрочем, темная… о ней в ментовской среде разные слухи ходят.

— Проходи, Виктор, в кухню. Супруга, понимаешь ли, в гости к подруге ускакала. Так что мы с тобой без помех посидим. Жрать будешь?

Полковник врал — он давно уже развелся с женой, но не любил это афишировать.

— Спасибо, перекусил, — ответил Чайковский, тяжело опускаясь на табуретку. С того момента, как он ел последний раз, прошло более восьми часов. Вечером тоже поесть не удалось — проводили рейд на правобережном рынке. Короче, Чайковский уже ощущал голод.

— Ну, тады под легкую закусочку, — сказал полковник, открывая дверь огромного, литров на пятьсот, холодильника. Он поставил на стол красиво нарезанную твердокопченую колбасу, сыр, баночку красной икры, банку с маринованными грибочками. Потом литровую бутылку «Посольской», несколько баночек пива «Синебрюхов», стопки и высокие бокалы.

— Вот так, — удовлетворенно произнес полковник и почесал голую волосатую грудь в распахе шикарного адидасовского костюма. От вида и запаха пищи есть захотелось еще сильнее. Чайковский подумал, что зря отказался от чего-то более основательного, чем грибочки…

— Вот так, — повторил полковник и налил водку в пузатенькие стопки. — Ну давай, Виктор. Чтоб, как говорится, мы были толстенькие, а наши враги пусть сдохнут.

Звякнуло стекло. Выпили. Чайковский подцепил вилкой грибок, а Тихорецкий стал намазывать икру на булку. Татьяна Миткова рассказывала с экрана маленькой «соньки» о нарастании напряженности в Чечне.

— Ну, как успехи по службе, Витя? — спросил полковник почти отеческим тоном. Вопрос был формальным, явно никак не относящимся к тому делу, ради которого он пригласил к себе майора.

— Нормально, Пал Сергеевич, — пожал плечами Чайковский.

— Петренко не зажимает?

— А чего меня зажимать?

— Ну-ну… а то ведь я всегда могу Александра Николаевича поправить. Ежели щемить начнет… По второй?

— Можно.

Снова выпили. Теперь на экране разглагольствовал бывший советский генерал Джохар Дудаев. Он что-то говорил о готовности независимой Ичкерии дать отпор имперским устремлениям России.

— Прольется скоро кровушка, — сказал майор.

— Что? — спросил полковник невнятно. Он жевал бутерброд с салями, слегка чавкал и причмокивал блестящими губами.

— Да вот, — мотнул Чайковский головой в сторону экрана, на котором что-то скандировали седобородые аксакалы в папахах.

— А-а; это… Ерунда! Мы этих черножопых мигом раком поставим.

— Конечно, — согласился опер. Иронии в его голосе полковник не уловил — он открывал банку с пивом. Пиво потекло в бокал, поднимая белоснежную шапку пены.

— Это все херня, Витек… Ты мне лучше скажи: тебе фамилия Серегин знакома?

— Вы имеете в виду руоповского опера, которого во Всеволожске цыгане порезали?

— Нет, Виктор. Я имею в виду писарчука одного из нашей городской «молодежки». Есть там некто Андрей Серегин. Он же — Обнорский.

— А-а, читал пару раз его материалы.

— И что думаешь? — спросил полковник и отхлебнул пива. На верхней губе осела полоска белой пены. Тихорецкий стер ее ладонью левой руки.

— Вроде ничего. Толково.

— Толково, значит? Обсирает он нас всех толково.

«Вот и обозначилась фигура», — подумал майор. — «Только от меня-то что надобно?» Он промолчал, ожидая продолжения.

— Говнище на нас льет твой Серегин. Бочками. Цистернами. Таким писарчукам яйца рвать надо! Распустились, бляди, от полной вседозволенности. А мы с ними цацкаемся, боимся, понимаешь, им хвост прижать… Верно, Виктор?

— С безответственных клеветников нужно, разумеется, спрашивать.

«Сажать нужно подонков. Однозначно», — сказал с экрана самый большой либерал-демократ с мокрыми губами.

— Во! Слыхал? — сказал полковник и коротко хохотнул. — Даже этот пидор отмороженный тему правильно понимает.

«Интересная темочка», — подумал опер. Вслух спросил:

— Ну а я-то какое отношение к этому имею?

— Прямое, Витя, прямое, — отозвался Тихорецкий и взялся за бутылку «Посольской». — Давай-ка продолжим…

— Я, Пал Сергеич, вообще-то за рулем.

— Э-э, брат… Ты что, ГАИ боишься?

Павел Сергеевич налил водку в стопки-бочоночки.

— Поехали! Чтоб болт стоял и деньги были, как говорят халдеи.

Чокнулись, выпили, закусили.

— Так вот, вернемся к Серегину… Есть мнение, товарищ майор, — полковник ткнул пальцем в потолок, — что этого говнюка надо закрыть для перевоспитания, так сказать… Чтобы он тут воду не мутил, а изучил материал изнутри. Глубоко, понимаешь ли, проник в тему. Журналист, так сказать, меняет профессию…